Июль 1998

Одной из летних ночей 1998 года я сидел в самой маленькой из компьютерных комнат гарвардского математического департамента и пытался собраться с мыслями после телефонного разговора с неким психологом-то-ли-психиатром, к которому я год назад ходил беседовать по требованию моего тогдашнего научного руководителя, а тем вечером по его же настоянию звонил.

Додумался я до того, что сел писать и написал письмо в известном жанре "все действующие лица вымышлены, любые совпадения с именами реальных людей случайны", не без вкраплений... не то, чтобы не вполне цензурной, а как бы это сказать... эксплицитной лексики. Письмо было, как водилось об те времена, разослано по длинному списку заинтересованных лиц, не исключая и самого научного руководителя.

Когда рассвело, я вышел на улицу, собираясь идти домой, но передумал, и пошел пешком в направлении центра Бостона и дальше в сторону автобусной станции, где сел в случайно выбранный по вкусу автобус, направлявшийся в дотоле неизвестный мне город Манчестер, штат Нью-Гемпшир. Погуляв по Манчестеру, ближе к вечеру я устроился в большую гостиницу "Холидей Инн".

Наличных у меня при себе, конечно, почти не было. Мне очень хотелось снять их по карточке в банкомате, чтобы принести администратору гостиницы купюры. Но работающего банкомата я не нашел, и расплатился на ресепшне кредиткой за пару ночей. Ситуация эта, однако, меня обеспокоила, и я не стал ночевать в гостинице, а ушел вечером гулять, куда глаза глядят.

Ночь случилась холодная, и в какой-то момент я обнаружил себя топчущимся под неоновой вывеской у дверей какого-то заведения, тщетно пытаясь согреться без особой надежды, что таким макаром удастся дожить до утра. Заведения с вывесками на остальных углах перекрестка были столь же безнадежно закрыты, но нужда, как известно, заставит, и я стал пробовать разные двери разных домиков, пока не нашел одну, которая поддалась.

Это было что-то вроде общежития, возможно. Поднявшись по лестнице, я прилег поспать на ковер в коридорчике, а проснувшись наутро, тихонько смотался обратно на улицу, стараясь никого не беспокоить. И пошел дальше гулять в вышеуказанном направлении. Пройдя через какие-то дворики и детские площадки, я оказался снова на дороге. Съев ранний завтрак в местном заведении, я двинулся в направлении, по дорожным указателям, обратно в сторону Манчестера.

Три постинга про высшее образование в моей ленте

http://aron-turgenev.livejournal.com/398130.html
http://birdwatcher.livejournal.com/1774395.html
http://akater.livejournal.com/573078.html

Июль 1998 -- 2

Я шел по дороге (в смысле, конечно, по тротуару с краю), двигаясь все быстрее и все больше погружаясь в свои тяжелые мысли. Дойдя до временной загородки, запрещавшей проход в определенную сторону, я отодвинул ее и пошел дальше, куда хотел. Согласно полицейскому отчету, который я прочел в последствии, там на мосту над дорогой проводились сварочные работы.

Через некоторое время сбоку от меня нарисовался полицейский. Он сказал мне что-то вроде "you are not allowed to go there". Сказано это было достаточно громко, чтобы я услышал, но слишком тихо, чтобы я имел шанс сразу обратить внимание на смысл услышанного, во всяком случае, в тогдашнем настроении. Согласно отчету полицейского, "я повернулся к нему и ему показалось, что я понял, что он сказал". Так это было или не так, но я продолжил движение в прежнем направлении.

Согласно отчету полицейского, я прошел под мостом, где на меня сыпались искры от сварки наверху, а он тем временем сел в машину, чтобы заехать вперед и встретить меня по выходе из-под моста. Столкнувшись с полицейским во второй раз, я услышал что-то очень громкое вроде "You violated my order! You are arrested!" В этот момент я вспомнил предшествовавший эпизод, слова, которые я тогда едва расслышал, и понял, что произошло.

Ситуация была совершенно ясной. Передо мной находился персонаж, встретить которого я так опасался с самого начала -- бесчестный полицейский. Он только что спровоцировал предлог для ареста и Бог весть что собирался со мной сделать, окажись я в его власти.

Я оглянулся по сторонам, выбирая место для предстоящего столкновения. Посмотрел на зеленые холмы сбоку от дороги, на саму дорогу. Полицейский объявил: "I will put you in this car no matter what you do!" Мне было ясно, что надо сделать все возможное, чтобы живым в этой машине не оказаться.

Июль 1998 -- 3

В одном месте мои воспоминания сходятся с полицейским отчетом: я повернулся и побежал обратно вдоль дороги (согласно отчету -- в направлении моста, из-под которого недавно вышел). Полицейский побежал за мной, сбил меня с ног и навалился сверху.

Он был профессионал, а у меня был большой опыт уличных инцидентов в другой стране. Я победил, в том смысле, что добился своего. Он не смог выполнить своего обещания -- я не сел в его машину.

... Я лежал на животе, прижатый к тротуару, и мимо проносились машины. Задрав шею, я орал в пространство, что было мочи, примерно следующее: "My name is Leonid Positselski. I am a graduate student from Harvard, Department of Mathematics. My home address is ## Mt. Auburn, Cambridge, Massachusetts. Please help me!"

Это было не слишком эффективно, видимо, поскольку от испуга я утратил способность интонировать по-английски и произносил все это с кондовой русской интонацией ученика районной средней школы, и с такой же, видимо, фонетикой. Полицейский, в машине которого я в итоге оказался, утверждал в своем отчете, что я кричал "in what appeared to be Russian."

... Полицейский, сидевший на мне, со своей стороны, запросил помощь по связи. Какой-то бывший полицейский, проезжавший мимо, остановился, чтобы помочь урегулировать инцидент. Когда полицейский, вызванный на помощь, подъехал, они втроем запихнули меня в машину этого второго, и он увез меня в участок.

Июль 1998 -- 4

В участке меня посадили в камеру типа бетонного мешка. Делать там было особо нечего, сидеть на лавке (или что там было) некомфортно, и в какой-то момент я даже начал стучать в дверь, типа давайте уже там, чего вы, собственно, от меня хотите. В открывшуюся дверь заглянул краснорожий охранник с таким свирепым видом, что я оставил мысль чего-либо от него добиваться.

Но дверь открылась снова, и в нее зашли несколько человек, включая краснорожего охранника, а также интеллигентного вида молодого человека в костюме, заявившего "I am an attorney". Как выяснилось впоследствии, это был prosecuting attorney, т.е., местный прокурор.

Обрадовавшись гостю, я поделился с ним последними соображениями, сводившимися к тому, что злые люди поверхностны и не проникают в суть вещей, в связи с чем и проигрывают, если правильно сопротивляться, что как раз и произошло. Юрист повторил мои слова "злые люди поверхностны" с видом человека, не верящего своим ушам, и удалился, пораженный.

Вскоре меня отвели к еще одному полицейскому, заполнившему какую-то бумажку, которую я подписал, после его окрика, не читая, и вывели обратно на улицу, где посадили в машину к четвертому полицейскому и повезли в заведение, оказавшееся психиатрической больницей.

... Через несколько недель, уже освободившись из всех больниц, я съездил снова из Бостона в Манчестер, где вызвал такси, чтобы меня отвезли в этот самый участок, Hooksett police department. Целью было забрать летнюю куртку (14 лет спустя, я до сих пор ее иногда одеваю), снятую с меня при аресте и помещенную на склад.

Заодно я поговорил с другим местным прокурором, теткой средних лет. Я сказал ей, что пропустил дату назначенного слушания по обвинению меня в "disorderly conduct/resisting arrest" (что бы это ни значило), поскольку был в этот момент заперт в психушке под замком.

Она в ответ пояснила, что я могу не беспокоиться по этому поводу, поскольку они отказались от своего обвинения, the charges were dropped. По ее словам, они пришли к выводу, что у них нет уверенности, что я совершил какое-либо преступление, it is not clear that a crime was committed.

Июль 1998 -- 5

Первое отличие американской психушки от русской, которое бросается в глаза (ко времени описываемых событий я уже имел опыт общения с русской психушкой, куда добровольно явился летом 1997) -- это что русская психушка битком набита пациентами, а американская -- персоналом.

В заведении, где я оказался, меня посадили в отдельную комнату, где со мной постоянно сидели привезший меня полицейский (который позже отбыл обратно) и охранник от заведения. Другие люди -- врачи, медсестры, социальные работники и черта в ступе -- все время заходили и выходили. Это было, видимо, что-то вроде приемного отделения.

Я сидел на чем-то вроде кушетки психоаналитика, в удобном полулежачем положении. Будучи возбужден после пережитого шока, я имел настроение поговорить. Как водится в таких случаях, у меня была идея, что неизвестно, долго ли я еще проживу, и хорошо бы передать во внешний мир максимум информации и соображений о случившемся, а через кого -- ну уж, кто подвернется. Через комнату, где я сидел, тек народ, а я все говорил, говорил, говорил. А они записывали.

Не уверен, что от этого была польза психиатрической науке, зато приключилось вот что. Среди прочего, я заявил про инициировавшего мой арест полицейского что-то вроде such policemen are supposed to be shot, not argued with. В полицейский отчет о моем аресте вошел абзац про то, что я якобы угрожал убить полицейского, который меня арестовывал.

Ближе к вечеру меня отвезли на лифте на этаж-другой повыше и отвели в палату.

Июль 1998 -- 6

Это было частное католическое заведение -- Eliott Hospital. Секция, куда меня поместили, называлась "short-term unit".

Вечером, когда я уже лежал в постели, ко мне явилась медсестра с каким-то длинным неприятным разговором*. Кажется, я принял одно из ее предложений и отклонил другое, но в общем, совершенно измученный, разумно согласился выпить какую-то таблетку, чтобы лучше чувствовать себя наутро.

На следующий день утром со мной беседовал один из местных врачей. У меня как раз появилась свежая идея (немало занимавшая мое сознание в последующие недели, а отчасти и годы), и, как обычно, я использовал первого подвернувшегося человечка, чтобы поделиться ею с миром.

Я взял лист бумаги и написал, прямо в присутствии психиатра, некий текст. Аналогичное, с минимальными вариациями, я потом, для верности, дважды вручал психиатру в следующей психушке. Выглядело это так: могла быть некая шапка, вроде указания даты, места и формальных адресатов (впрочем, это, наверное, появилось в более поздних версиях). Дальше следовала вводная фраза типа "Here it goes:", и потом -- собственно вещь -- нечто от имени не известно кого, упоминавшее меня в третьем лице. Завершаться это могло чем-то вроде подчеркнутого "No signature".

Сначала шли более-менее банальные слова, которые всегда можно выдумать из головы: ну типа, некто Leonid Positselski никому не подчиняется, ничего не признает, и управлять им невозможно. Кажется, иной раз все это начиналось с заявления, что я -- опаснейший международный преступник со времен средних веков, или что-то в этом роде. Заканчивалась эта часть фразами типа "We cannot coexist with him together on this Earth" и "We should get rid of him by any means available".

Это была такая как бы констатирующая часть, за которой следовала короткая постановляющая, примерно типа:

He is sentenced to dath.

... Дописав, я вручил лист бумаги бедному психиатру с еврейской фамилией. Бросив взгляд на текст, он немедленно отвернулся от меня к телефону и стал куда-то там звонить.

---

*: Вспоминается мне сейчас (утро 28 марта 2012), что речь шла вот о чем. Помимо судебного слушания в больнице Бельмонте (см. дальнейшие постинги), у меня было еще (менее важное) судебное слушание в больнице в Нью-Гемпшире. Называлось оно probable cause hearing. Видимо, речь шла о том, был ли у полиции probable cause (достаточные основания) для моего ареста на дороге и доставки в больницу. Постановлено было, как я понимаю, что был.

Медсестра вечером в день ареста пыталась получить от меня ответ на все тот же вопрос, буду ли я представлять себя сам, есть ли у меня свой адвокат, или мне назначить за счет государства как неимущему. Мне не хотелось объявлять себя неимущим, своего адвоката мне было взять негде, представлять себя самому в Нью-Гемпшире было бы явным безумием, и я долго колебался (пока не выбрал очевидный ответ "назначить как неимущему").

Второй вопрос был про таблетку.

Июль 1998 -- 7

Мыслилось это сочинение как некий образец жанра. Это был смертный приговор мне от имени дьявола. Весь текст писался, разумеется, ради единственной намеренной опечатки в главном слове.

Дьявол пишет смертный приговор, но, зная, что приговор беззаконный, оставляет себе отмазку в виде опечатки в слове "смерть". Смысл постановляющей фразы, тем более в контексте констатирующего абзаца, совершенно ясен, но формально можно делать вид, что как бы ничего не сказано, поскольку такого слова нет. Автор приговора рассчитывает подставить исполнителя, который, разумеется, сделает, что от него ожидается, не заметив опечатки.

Дьявол -- это такой предельный крайний случай или символ такового, общая же идея состояла в том, что всякая коммуникация происходит как бы одновременно на нескольких уровнях и нескольких языках. В пределе, у текста есть язык смысла слов и фраз, с одной стороны, и знаков препинания и опечаток, с другой. В раю доминирует первый, в аду -- второй.

Вообще, честная коммуникация отличается от бесчестной тем, что в честной разные языки и уровни передают некие согласующиеся между собой смыслы, в то время как в бесчестной -- противоречащие один другому и несовместные.

... Мой научный руководитель, из ощущений от годичной давности переписки с которым я произвел эту идею про опечатки, был известный дисграфик.

Июль 1998 -- 8

Я провел в заведении в Нью-Гемпшире около 10 дней или двух недель. Среди нескольких сомнительных (в смысле, стыдноватых) эпизодов, был эпизод с молодой девушкой-пациенткой, которая как-то демонстративно по-особому (или так мне показалось) на меня (или не на меня) смотрела.

Я заявил ей, что она шлюха; она ответила, что она девственница. Я ударил ее по лицу и сбил с ног; она картинно так свалилась. Надеюсь, что никакого ощутимого ущерба не было. Меня заперли на час или два в комнате, где запирают провинившихся, и велели выпить пару таблеток.

Врач (не тот, который на первое утро, а, видимо, начальник этого юнита) объяснил мне, что больше не надо так делать, а то им придется отправить меня в штатное заведение, где мне будет плохо; но я и сам понимал это.

После этого эпизода я пил все таблетки, которые мне предлагали в этом заведении. Это было неприятно, поскольку то, что американцы называют Stellazin (а русские -- трифтазин) пить без циклодола невозможно все же. Я пытался обсудить этот вопрос с врачом, но он ответил, что от Cogentin'а бывают запоры и вообще, сойдет и так.

Тот же врач объяснил мне, что у меня имеются delusions, выражающиеся в том, что я думаю то, с чем не согласны другие люди. При этом важно, что мои мнения, с которыми другие не согласны, не являются частью традиции, в которой я воспитывался. В последнем случае это были бы не delusions.

Под конец он назначил дату моей выписки, после чего предложил пообещать, что я продолжу пить таблетки по выходе. Я сказал, что не буду пить таблетки, на что он ответил, что тогда не выпишет меня. Тогда я сказал, хорошо, я буду пить таблетки (подразумевая, разумеется, что обещание, данное под угрозой, не имеет силы).

Паша Э. на своей машине отвез меня обратно в Кембридж.

Июль 1998 -- 9

Весть о моих приключениях быстро докатилась до Москвы, разумеется. Ко времени моего возвращения из нью-гемпширской больницы, мой брат уже прилетел в Бостон.

И не только до Москвы. Мой двоюродный дядя, молекулярный биолог, работавший до 1991-92 годов в Пущино, а после этого времени -- в Южной Калифорнии, довольно пристально следил за моими делами весь предшествовавший год. Он вообще интересовался практической медициной и пытался участвовать в лечении своих родственников, у которых были проблемы со здоровьем (в частности, он много лет так или иначе руководил лечением своей мамы, которая тяжело болела чем-то далеко не психиатрическим).

Весной 1998 года мне надо было защищать диссертацию. В начале года стало известно, что у меня будет постдоковская позиция в IAS в 98-99 учебном году. Дядя регулярно звонил мне, интересуясь, как идут дела с диссертацией. Дела шли не шатко, не валко, ничего поделать с этим было нельзя, советы его к делу отношение имели минимальное, и от звонков его мне было одно мучение. Еще регулярнее он звонил мне в больницу в Нью-Гемпшире, расспрашивая о впечатлениях.

На следующий, наверное, день по моем возвращении в Кембридж, дядя позвонил мне, чтобы узнать, собираюсь ли я на назначенный мне прием у местного психиатра. Получив ответ, что к психиатру я не пойду и таблетки пить не собираюсь, он провел примерно час, пытаясь переубедить меня по телефону, и, не добившись своего, решил прибегнуть к более действенным мерам, позвонив в Harvard Medical Services.

Мы с братом были вместе одни в доме, где я снимал комнату, когда пронзительно зазвенела сигнализация. Дверь открылась, и в дом ввалилась куча народу в разнообразной униформе. Меня увели, повезли куда-то, высадили, и поместили в комнату, где не на чем было сидеть, а можно было только лежать на каких-то полках. Чуть позже мне объяснили, что мои друзья обо мне беспокоятся, в связи с чем мне надо будет съездить в больницу показаться врачам.

Июль 1998 -- 10

Под утро меня отвезли в Бельмонт (городок в паре часов пешего ходу от Кембриджа), где находился McLean Hospital -- как я сейчас понимаю, некое известное и важное заведение в американской психиатрии (может быть, как Гарвард среди университетов, или не совсем так). Моим "лечащим врачом" стал, как я позже узнал, один из руководителей госпиталя, некто Flores.

Я согласился добровольно находиться некоторое время у них, раз уж "друзья беспокоятся". Это подразумевало, что при желании выписаться я должен известить их об этом за какое-то небольшое время заранее -- два дня, что ли. Впоследствии я написал такую записку, на что врач ответил перерегистрацией меня из добровольных пациентов в недобровольные.

Пить таблетки я, однако, отказался. Первое, что мне перестало там нравиться -- это что меня не выпускают гулять на улицу (хотя бы даже под наблюдением, как это происходило в последние дни в нью-гемпширской больничке). В ответ на мой протест по этому поводу персонал объяснил мне, что "привилегии", такие как возможность выходить на улицу, надо "зарабатывать", прежде всего, выполняя назначения врача.

Тогда я объявил голодовку -- первую и самую длинную из трех за три недели пребывания в их заведении (две последующие были, скорее, символическими -- одна из них на американский праздник 4 июля, например). Требуя, натурально, чтобы меня выпускали на улицу. Продержался я ровно четыре дня. (Кормежка в этом заведении, между прочим, была явно дорогостоящей и исключительно вкусной.)

Вскоре врач объявил мне, что подает в суд заявление на мой commitment в их заведение и принудительное лечение. Меня спросили насчет адвоката, предложив обычные опции "я буду сам себя представлять", "у меня есть свой адвокат", и "я неимущий, назначьте мне за счет государства". Я выбрал последнюю.

Июль 1998 -- 11

Почти с самого начала пребывания в бельмонтском заведении, я начал писать тексты, адресованные формально неопределенному кругу лиц с копиями моим врачам. Со временем, эти тексты становились длиннее, а поднимаемые в них вопросы -- разнообразнее.

Стереотип сложился такой, что я давал это почитать людям из персонала, а под конец показывал своему врачу, которой всегда неизменно просил разрешения взять почитать и никогда не возвращал обратно. Вместо этого, моя писанина помещалась в мой medical record.

Однажды входная дверь в наш юнит открылась и в нее вошла женщина в деловом костюме, оказавшаяся моим адвокатом. Первым ее советом было -- перестать писать что бы то ни было. Я выслушал этот совет, но выполнять его вежливо отказался.

Июль 1998 -- 12

По поводу угрозы заключения и принудительного лечения, я постепенно занял, в этих текстах, следующую позицию. Я ученый, математик, а математик -- это такой человек, который доказывает теоремы. Вот у меня здесь есть теорема, которую надо доказать: вы не имеете права меня принудительно лечить.

Пределы применимости данной теоремы мыслились на тот момент несколько неопределенно, так что дело сводилось к конкретному частному случаю at hand. Что же касается доказательства, то оно предполагалось в двух вариантах, на выбор лиц, принимающих соответствующие решения. Если решение будет принято в одном смысле, я докажу свою теорему своей жизнью, если в другом -- своей смертью.

Конкретные проекты исполнения варьировались, но по существу выбор сводился к двум вариантам: 1. принудительное лечение -- голодовка до смерти; 2. принудительное лечение -- завершение такового -- выход из больницы -- самоубийство. Поначалу я обсуждал больше первый подход, позже склонялся ко второму.

Тем временем судебное слушание, все время откладывавшееся, было в конце концов назначено.

Июль 1998 -- 13

Вернемся немного назад. Почти каждый день моего пребывания в бельмонтской больнице мой брат меня навещал. Мы совместно проводили время, например, играя в шахматы.

Кроме того, незадолго до описываемых событий я купил в русском книжном магазине в Бостоне, среди прочего, русский перевод "Ричарда III", и прочел совершенно взахлеб. По моей просьбе, Сеня принес мне из дома эту книжку, и я читал ее ему вслух в своей палате (и почти полностью прочитал).

Палата была, а propos, очень удобная -- одиночная, и с отдельным туалетом и душем. Меня перевели в нее после того, как я однажды утром заявил, что если меня вздумают принудительно лечить, я буду физически сопротивляться.

А мне в ответ сказали, не сиди здесь в общей зале, иди в свою палату. А я ответил, с чего это вдруг. А они вызвали охрану. А я попытался вступить с охраной в драку. А охрана схватила меня за руки, за ноги, понесла, и принесла в специальную комнату, где привязала к матрасу. После чего мне сделали укол галоперидолу, и я уснул. Сеня приехал меня навестить -- ему сказали, что я сплю. А как проснулся -- свежевыстиранное белье, и удобная отдельная палата.

... Общался я, по телефону, и с дядей из Калифорнии. Он сам признался, что настучал на меня университетским психиатрам. Я некоторое время пытался на него воздействовать, используя доступные мне рычаги.

Основным рычагом, помимо собственно бесед, было мое право на приватность -- возможность решать, кто может и кто не может получать медицинскую информацию обо мне. Дядя интересовался таковой информацией, и, кажется, я соглашался, чтобы ему рассказывали об этом из Нью-Гемпшира, а в Бельмонте вскоре передумал и забрал такое согласие. После чего, по описанию дяди, мой врач играл в разговорах с ним в стойкого партизана, внимательно слушая все, что дядя рассказывал ему обо мне, но ничего не сообщая в ответ.

Но в конце концов мне надоело, и я объявил о переключении обоих рычагов в обратном направлении -- я согласен, чтобы дяде рассказывали обо мне из больницы, но сам с ним больше общаться не хочу. Типа поговорил со мной, ну теперь с ними поговори.

Дядя искренне не видел за собой никакой вины. Он стал говорить, что любит меня -- я ответил рассказом про привязывание к матрасу, и потоком грубых ругательств. Он расплакался в трубку (судя по тому, что я слышал). Больше мы с ним с тех пор не общались (тринадцать с половиной лет уж прошло).