Июль 1998 -- 13
Mar. 26th, 2012 11:29 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
posicВернемся немного назад. Почти каждый день моего пребывания в бельмонтской больнице мой брат меня навещал. Мы совместно проводили время, например, играя в шахматы.
Кроме того, незадолго до описываемых событий я купил в русском книжном магазине в Бостоне, среди прочего, русский перевод "Ричарда III", и прочел совершенно взахлеб. По моей просьбе, Сеня принес мне из дома эту книжку, и я читал ее ему вслух в своей палате (и почти полностью прочитал).
Палата была, а propos, очень удобная -- одиночная, и с отдельным туалетом и душем. Меня перевели в нее после того, как я однажды утром заявил, что если меня вздумают принудительно лечить, я буду физически сопротивляться.
А мне в ответ сказали, не сиди здесь в общей зале, иди в свою палату. А я ответил, с чего это вдруг. А они вызвали охрану. А я попытался вступить с охраной в драку. А охрана схватила меня за руки, за ноги, понесла, и принесла в специальную комнату, где привязала к матрасу. После чего мне сделали укол галоперидолу, и я уснул. Сеня приехал меня навестить -- ему сказали, что я сплю. А как проснулся -- свежевыстиранное белье, и удобная отдельная палата.
... Общался я, по телефону, и с дядей из Калифорнии. Он сам признался, что настучал на меня университетским психиатрам. Я некоторое время пытался на него воздействовать, используя доступные мне рычаги.
Основным рычагом, помимо собственно бесед, было мое право на приватность -- возможность решать, кто может и кто не может получать медицинскую информацию обо мне. Дядя интересовался таковой информацией, и, кажется, я соглашался, чтобы ему рассказывали об этом из Нью-Гемпшира, а в Бельмонте вскоре передумал и забрал такое согласие. После чего, по описанию дяди, мой врач играл в разговорах с ним в стойкого партизана, внимательно слушая все, что дядя рассказывал ему обо мне, но ничего не сообщая в ответ.
Но в конце концов мне надоело, и я объявил о переключении обоих рычагов в обратном направлении -- я согласен, чтобы дяде рассказывали обо мне из больницы, но сам с ним больше общаться не хочу. Типа поговорил со мной, ну теперь с ними поговори.
Дядя искренне не видел за собой никакой вины. Он стал говорить, что любит меня -- я ответил рассказом про привязывание к матрасу, и потоком грубых ругательств. Он расплакался в трубку (судя по тому, что я слышал). Больше мы с ним с тех пор не общались (тринадцать с половиной лет уж прошло).
Кроме того, незадолго до описываемых событий я купил в русском книжном магазине в Бостоне, среди прочего, русский перевод "Ричарда III", и прочел совершенно взахлеб. По моей просьбе, Сеня принес мне из дома эту книжку, и я читал ее ему вслух в своей палате (и почти полностью прочитал).
Палата была, а propos, очень удобная -- одиночная, и с отдельным туалетом и душем. Меня перевели в нее после того, как я однажды утром заявил, что если меня вздумают принудительно лечить, я буду физически сопротивляться.
А мне в ответ сказали, не сиди здесь в общей зале, иди в свою палату. А я ответил, с чего это вдруг. А они вызвали охрану. А я попытался вступить с охраной в драку. А охрана схватила меня за руки, за ноги, понесла, и принесла в специальную комнату, где привязала к матрасу. После чего мне сделали укол галоперидолу, и я уснул. Сеня приехал меня навестить -- ему сказали, что я сплю. А как проснулся -- свежевыстиранное белье, и удобная отдельная палата.
... Общался я, по телефону, и с дядей из Калифорнии. Он сам признался, что настучал на меня университетским психиатрам. Я некоторое время пытался на него воздействовать, используя доступные мне рычаги.
Основным рычагом, помимо собственно бесед, было мое право на приватность -- возможность решать, кто может и кто не может получать медицинскую информацию обо мне. Дядя интересовался таковой информацией, и, кажется, я соглашался, чтобы ему рассказывали об этом из Нью-Гемпшира, а в Бельмонте вскоре передумал и забрал такое согласие. После чего, по описанию дяди, мой врач играл в разговорах с ним в стойкого партизана, внимательно слушая все, что дядя рассказывал ему обо мне, но ничего не сообщая в ответ.
Но в конце концов мне надоело, и я объявил о переключении обоих рычагов в обратном направлении -- я согласен, чтобы дяде рассказывали обо мне из больницы, но сам с ним больше общаться не хочу. Типа поговорил со мной, ну теперь с ними поговори.
Дядя искренне не видел за собой никакой вины. Он стал говорить, что любит меня -- я ответил рассказом про привязывание к матрасу, и потоком грубых ругательств. Он расплакался в трубку (судя по тому, что я слышал). Больше мы с ним с тех пор не общались (тринадцать с половиной лет уж прошло).
