Июль 1998 -- 14

Я, конечно, не имел ни малейшего понятия ни о традициях судопроизводства по делам о коммитменте, ни тем более о законах Массачусетса на эту тему. Однако, у меня было некое самое общее представление о том, как устроена жизнь в англосаксонских странах, почерпнутое из художественных произведений, а также любительского интереса к американской юриспруденции (я прочитал некоторое количество решений Верховного Суда США как раз зимой-весной 98 года, без всякой определенной цели).

В частности, у меня было, правильное или нет, но твердое понимание, что некоторые вещи делать нельзя, потому что это табу. Например, говорить в психбольнице о намерении совершить самоубийство было бы, в самом деле, самоубийством. Задача состояла в том, чтобы выйти в последнюю крайность, в которую только можно выйти, не пересекая этой черты.

Поэтому, ближе к дате судебного слушания, говорилось и писалось такое: если вы вздумаете меня принудительно лечить, то по выходе моем из вашего заведения, вы получите мое мертвое тело. После чего у вас будет, мягко говоря, куча неприятностей. Что это значит? Ну, скажем, будет какое-нибудь место, откуда можно упасть, типа открытого окна на высоте, и мое мертвое тело под этим окном.

Решительное испытание наступило последним вечером перед заседанием суда, когда мой адвокат сама спросила меня наедине, что, собственно, я имею в виду. Как вы это себе представляете, что произойдет? Ну, выпаду я из этого окна. Каким образом -- там будет кто-то еще в этот момент? Нет, там буду только я и мой Бог.

... Тем временем, совершались и другие приготовления. Мой брат по моей просьбе принес мне (нарушая режим охраны, но я не знал об этом), ножницы и электробритву, и я побрился, первый и единственный раз в жизни, не считая месяца армейских сборов.

Со своей стороны, Сеня считал, что неправ ни я в своих мнениях, ни мои оппоненты в своем желании лечить меня силой. Не желая присутствовать при борьбе двух неправых сторон, он улетел из США обратно в Москву за пару дней до заседания суда.

... Мне повезло еще в одном отношении: именно в эти недели в Бостоне оказался мой учитель Аркаша В. Госпиталь представлял своим пациентом бесплатную связь, в том числе и междугородную, и я провел немало времени, беседуя по телефону с разными знакомыми, и в частности с ним. Никто из моих собеседников не одобрял моей позиции, это само собой разумеется, но тем не менее это было очень полезно.

Июль 1998 -- 15

Мы обсуждали с адвокатом тактику судебного слушания, и она говорила, что обычно не приводит к присяге своих подзащитных по делам о коммитменте (на которых она, видимо, до какой-то степени специализировалась). Но мне удалось убедить ее и договориться, что я буду давать показания.

Слушание происходило в специально предназначенном помещении на территории больницы, т.е. это было (как оно, видимо, бывает в таких случаях) выездное заседание. Присутствовали пятеро: судья, врач, адвокат врача, я и мой адвокат.

Сначала давал показания врач, и начали они, видимо, со стандартных, хорошо пристрелянных позиций. Врач заявил о своих credentials, а потом объявил, что у меня bipolar disorder with psychotic features. Адвокат моя спросила его, что он знает о моей жизни до попадания в его больницу, ответ был -- ничего.

Потом мне задали стандартный вопрос "Do you swear to tell the truth and nothing but the truth, so help you God?", и я ответил yes. Адвокат врача попросил меня рассказать об эпизоде на дороге в Нью-Гемпшире, и я начал подробно рассказывать. В какой-то момент адвокат громко шепнула мне "do not offer! Just answer his questions", и я принял это к сведению, свернув свои разглагольствования.

Врач рассказал о том, как он как-то недавно зашел ко мне в комнату утром спросить, мылся ли я, на что я ответил, что мыться не имеет смысла, поскольку я will die anyway или что-то в этом роде. (Фактически я сказал ему, что поскольку я тут готовлюсь к смерти, то мне иногда немного не до того.) Адвокат мой на это заметила, что вот же он перед нами, умытый, побритый и чисто одетый.

Судья спросил врача, может ли случиться так, что если он назначит мне принудительное лечение, я объявлю очередную голодовку. This is very possible -- последовал ответ. А будет ли он объявлять голодовки после лечения? Врач тихо, коротко и сухо ответил "no".

Ближе к концу адвокат врача спросил меня, что это за мистика такая, о которой я так много пишу в своих текстах. Я ответил что-то вроде -- наука о природе Вселенной. А еще это бывает в художественной литературе. Вот Шекспир, например. Very good! -- шепнула мне мой адвокат.

В конце, как я понимаю, по традиции, судья посоветовал мне найти компромисс с врачом, от чего я отказался, много раз отрицательно покрутив головой. Судья сказал, что вскоре подготовит решение, и заседание закрылось.

Я вернулся в свой юнит с уверенностью, что хорошо сделал свою работу, но дело мое все равно почти наверняка проиграно, потому что так уж оно устроено. Адвокат зашла ко мне, кажется, в тот же день сообщить, что мы, скорее всего, выиграли -- но да, keep your head low.

Июль 1998 -- 16

Как я узнал позже, легальный стандарт для психиатрического коммитмента в Массачусетсе (по состоянию на 1998 год) был: (1) mentally ill (что бы это ни значило) + (2) существенная опасность нанесения ущерба другим, или очень существенная -- себе, или неспособность защитить себя, проживая среди коммьюнити. Что-то в этом роде. Все это должно было быть доказано beyond a reasonable doubt.

Судья счел, что (1) несоменно имеет место, но утверждать (2) beyond a reasonable doubt нельзя. Соответственно, он постановил меня освободить. Врач Флорес написал, что на момент выписки я был "все еще довольно-таки маниакален". В целом впечатление у меня о нем сложилось, как о человеке честном и не стремившемся запереть меня в своей больнице любой ценой, поскольку если бы он хотел именно этого, у него, вероятно, был к тому ряд возможностей. Сейчас бы я предположил, что его дальней целью, скорее, мог быть пересмотр вышеуказанного легального стандарта коммитмента.

Паша Э. и Аркаша В. приехали за мной на машине и отвезли из Бельмонта куда-то поближе к Кембриджу, где я остановился в небольшой придорожной гостинице (в номере для курящих, поскольку для некурящих все были заняты) примерно в 40 минутах ходу от гарвардского математического департамента. Поскольку с прежнего съемного жилья меня выселили. От предложения в больнице, чтобы тамошние социальные работники подыскали мне гостиницу, я, естественно, отказался (зачем мне нужно, чтобы в психушке знали, где я живу?) Через неделю я нашел себе новую съемную комнату совсем близко от Harvard Square.

Диссертацию Ph.D. в Гарварде можно было защитить трижды в году -- в январе, июне и ноябре, примерно так. Чаще всего математики получали июньские степени; не успевшие к июню могли получить ноябрьскую. Дедлайн для представления диссертации к июньской степени был, наверное, где-то в апреле, и его я пропустил. Дедлайн для ноябрьской был, насколько я помню, в конце сентября, и к этому времени мне велели уже закончить, поскольку сколько можно, да и в любом случае мне нужно было переезжать в Принстон.

Основой моей диссертации стал текст про гипотезу Богомолова, написанный летом 1997 во время "лечебных отпусков" на выходные из психушки в Москве. Мне было дискомфортно от нейролептиков, и надо было чем-то заниматься, чтобы успокоиться -- ну вот хоть статью писать. Первоначально она была совсем коротенькой, страниц 14, что ли, так что я ее подал в MRL, где ее приняли к печати и попросили прислать окончательную версию. Но тем временем я придумал второе доказательство, текст удлинился и вышел за рамки MRL-евского формата, так что там его печатать отказались.

В оставшиеся после освобождения из бельмонтской больницы до защиты пару месяцев речь должна была идти о том, чтобы быстренько написать к диссертации вторую главу (про тейтовские мотивы с конечными коэффициентами), но это оказалось невозможным, так что я просто немножко удлинил и отполировал около-богомоловскую статью. Согласно MathSciNet, текст моей диссертации составил 25 страниц. Бывало, наверное, и короче, но редко.

На самой защите я не присутствовал -- в Гарварде диссертацию аспиранта защищает его научный руководитель. По обычаю, после защиты я прочел лекцию о результатах своей диссертации для пришедших послушать студентов и аспирантов.

Научного руководителя я сменил почти перед самой защитой. С чисто научной точки зрения, как оказалось, это имело очень большой смысл -- при случайной встрече утром в коридоре я задал новому научруку кое-какой вопрос -- как раз по теме уже по сути написанной к тому времени диссертации -- на который он при следующей аналогичной встрече дал кое-какой ответ, в смысле совета рассмотреть кое-какой пример. Из этого потом нечто важное выросло.

Числа 30 сентября я вылелел из Бостона в Трентон, где меня встречали Миша Ф. и Иван М., чтобы отвезти на машине в Принстон. Маленький самолетик, на котором я прилетел, летел с рядом остановок с севера на юг вдоль Восточного побережья, а пассажиры просто входили и выходили на своих остановках, как из автобуса. Я не понимал этого и думал что, как обычно бывает в самолетах, раз уж мы сели, сейчас все будут выходить.

Не желая торопиться и создавать пробку при выходе, я продолжал некоторое время сидеть в своем кресле при посадке в Трентоне, пока все остальные желающие вошли и вышли; но в конце концов сообразил, что эдак я сейчас улечу куда-то в Северную Каролину, и быстро выскочил в последний момент. Встречавшие меня М. и И. собирались уж было ехать обратно, не солоно хлебавши -- поскольку все пассажиры из Бостона уже прошли -- когдя я, наконец, появился перед ними со своими вещами.

Учебный год в IAS начинался где-то вскоре после середины сентября, так что я опоздал почти на две недели, пропустив, в частности, собрание под руководством МакФерсона, где постдоки должны были рассказывать, чем они занимаются. С меня вычли почти половину месячной зарплаты.

Июль 1998 -- 17

Что было дальше? Поздней осенью 98 года я придумал элементарное доказательство "делимого случая" гипотезы Милнора-Блоха-Като (для нечетного простого) -- нулевого шага доказательства Воеводского всей гипотезы, а также доказательство гипотезы Меркурьева-Тиньоля-Кана для биквадратичных расширений.

Весной 99 в IAS появились на свет производные категории второго рода (пусть не в виде математического текста, но моих докладов на семинаре). Писать статьи в 98-99 учебном году я по-прежнему не мог, как не мог я это делать и в 97-98 учебном году (за исключением лета 97), и в 1999-2000. Летом 2000 были написаны письма про полубесконечные когомологии, однако.

С тоски от невозможности писать статьи я стал читать весной 1999 года знаменитую "конфу полит.ру" и вскоре обратился в приверженцы либертарианского учения (каковым с тех пор и остаюсь).

В продлении моего постдока в IAS мне отказали из-за отсутствия публикаций, но я получил полугодовую позицию в MSRI (Беркли) на осенний семестр 1999 года. Там был семестр по обратной задаче теории Галуа, одному из предметов моих тогдашних интересов.

Мой дядя по другой линии, работавший в СССР, кажется, замначальника главка в Министерстве Энергетического Строительства и проживавший с 1992 года в Нью-Йорке, еще в 1998 говорил мне по телефону, что если я откажусь лечиться, меня просто вышлют из Штатов без права возвращения обратно. Я подумал тогда, что таких законов нет (хотя если бы даже и были, то что мне за забота), но по факту он оказался прав.

Студенческая виза F-1, по которой я находился в США в годы аспирантуры, позволяла провести в Штатах дополнительный год, практикуясь по специальности по окончании учебы. В этом статусе я жил в Принстоне в 98-99 годах, но в следующем году мне уже нужно было легализовываться по другому. В учреждениях INS в то время случилась некая закупорка с очередями и многомесячными задержками, и проще всего было вернуться летом в Москву (что я в любом случае собирался сделать) и обратиться за J-1 визой в посольство.

В посольстве летом 1999 оказалась тоже аховая ситуация с шестичасовыми очередями на подачу документов на улице. К тому же, это был год американских бомбардировок Сербии, с соответствующим состоянием русско-американских отношений (замдиректора MSRI потом писал мне, что его дочери отказали в русской визе в это лето). Но в моем случае главной проблемой стал пресловутый вопрос "Have you ever been arrested or convicted for a crime?" в визовой анкете, а также родственный вопрос о наличии душевной болезни, или как там это формулировалось.

Я ответил, что был арестован в Нью-Гемпшире, прокуратура отказалась от обвинения, а насчет психиатрического диагноза ответ зависит от того, кого спросить -- я себя считаю здоровым, врач -- счел больным, а судья выпустил меня. Результатом стал мой рассказ под запись (ручкой по бумаге) об обстоятельствах происшествия в Нью-Гемпшире, с последующим отказом в визе и предложением не подавать снова без копии полицейского отчета о происшествии.

Я послал письмо с подробным рассказом о ситуации в MSRI, а также позвонил в Hooksett Police Department, попросив выслать факсом отчет о моем аресте. Прочтя факс и обнаружив там упоминание "угрозы убить полицейского", я убедился, что ситуация безнадежна, но предпочел все же доиграть партию до конца. Замдиректора MSRI обещал прислать в посольство факс в мою поддержку.

Во второй мой приход в посольство основным предметом обсуждения по-прежнему было нью-гемпширское происшествие. На стандартный вопрос о доказательствах намерения вернуться я ответил предъявлением риелторских документов, согласно которым у меня был контракт на подбор квартиры в Москве для покупки. Консульская работница выразила намерение выдать мне визу и велела оплатить положенную сумму в окошко (в те времена плата взималась за визы, а не за рассмотрение заявлений на получение виз).

Прийдя в положенный день за визой, я получил ответ, что виза не готова. Так продолжалось несколько дней; мне уже надо было улетать, и я занимался переносом билетов. В конце концов, в очередной день мне ответили, что консульская работница пересмотрела свое решение, в визе мне отказано, а свои деньги я могу получить обратно в кассе. Я так понимаю, что она прочитала полицейский отчет. Формальной причиной отказа было указано "не доказанное намерение вернуться".

Я написал в MSRI, что вопрос о моем приезде можно считать решенным отрицательно. Результатом стала переписка с Эйзенбадом (директором института). Они позвонили в посольство и выяснили, что никаких следов получения факса, который должен был быть отправлен перед моим вторым интервью, в посольстве не существует.

Эйзенбад уговаривал меня сходить (отстоять шестичасовую очередь и т.д.) в третий раз. Мол, теперь у них, наконец, будет наш факс, и т.д. Я считал, что удостовериться, что их факс отправлен и получен, они были обязаны с первой попытки, а если они этого не сделали, это не повод мне в третий раз идти обивать пороги. Обсуждалась также идея получения визы H-1B на короткий срок, но дальше разговоров дело не пошло.

На стипендию, заработанную за год в IAS, я купил себе однокомнатную квартиру в Москве. Присоединив стипендию, которую мне заплатили бы в MSRI, я мог бы, вероятно, купить двухкомнатную, но я предпочел сказать правду в посольстве. Понятие о том, что на меня неспровоцированно напал полицейский в их стране, после чего я еще ряд недель мыкался по психушкам -- а теперь мне предлагается им же врать, что ничего этого не было -- представлялось мне оскорбительным.

Я снова попал в психушку летом 2002 года в Стокгольме (на несколько дней), а потом в 2004-05 годах в Москве (на много месяцев). Летом-осенью 2002, по возвращении из Стокгольма, была написана первая препринтная версия работы про делимый случай МБК и биквадратичные/диэдральные расширения, а также новая серия писем про полубесконечные когомологии.

Еще одна и последняя попытка получить американскую визу была предпринята осенью 2002 года в Германии. На этот раз, я уже писал в анкете, что был арестован несколько раз в разных странах. Коммуникация с консульством имела крайне невнятную форму проставленных галочек в заранее напечатанных списках с короткими названиями документов по-немецки, но насколько я мог расшифровать, речь шла о том, что мне предложили представить полицейские отчеты обо всех случаях ареста.

Вся эта возня с (новыми и намного более длинными после сентября 2001) анкетами и бессмысленными ответами оказалась настолько неприятной и депрессивной, и настолько сильно бьющей по работоспособности, что попытка 2002 года стала последней.

... Намного улучшенная и расширенная версия моей диссертации была опубликована как журнальная статья в 2005 году. Придуманное осенью 1998 вышло из печати в виде статьи в 2005-06 годах. Придуманное весной 1999 -- в виде монографий в 2010-11.

Июль 1998 -- 18

Зачем все это было? Понятно, что человеку может быть важно сохранять достоинство и независимость. Быть трусом тоже не каждому нравится (мне не нравится, например). Это не выглядит достаточным объяснением.

Полезный мыслительный прием (который я почерпнул из чтения Томаса Саса) состоит в том, чтобы отрешиться от мифологии и посмотреть на простую базовую реальность. То, что называют сумасшествием -- это, по простому, что такое? People have diseases, but they act crazy. Типичным образом, речь идет о чем-то вроде драматического представления (обычно довольного жестокого).

О чем речь идет в моем случае? Об опасных дальних прогулках холодными ночами с нарушениями правил дорожного движения -- да. Но это вряд ли главное, и, наверное, может быть объяснено, исходя из посылок о нежелании быть трусом и проч.

Основным жанром, в котором я выступал в окрестностях периодов пребывания в психбольницах, был жанр письменный. Да, были и телефонные разговоры, и беседы при личных встречах, но основной объем продукции составляли письма, а позже постинги в ЖЖ.

В марте-апреле 1997 года я разослал штук 200 е-мейлов на определенный, скажем так, пучок тем (большинство из этих писем -- по длинным спискам адресатов). Сопоставимый объем переписки был где-то в апреле-мае 1998. В психушке в Бельмонте в июне-июле я написал несколько десятков страниц рукописного текста. Летом 2002 в Стокгольме и летом-осенью 2004 в Москве я в больших объемах писал в ЖЖ. Все это -- в разных стилях, разных форматах и жанрах, на связанные между собой, но все же и довольно разные темы.

По существу, речь должна идти об экспериментировании с сочинением нетехнических текстов в эндогенно измененных состояниях сознания.