Июль 1998 -- 19

Дальше можно попытаться восстановить историю этого писательства в измененных состояниях сознания.

Начинается все с недобровольного писательства -- школьных сочинений. Сознательно врать или писать, чего не думаю, я практически не мог и не могу, своего мнения по темам школьных сочинений не имел и взять его было неоткуда, рассказы учительницы на уроках воспринимались как такой цветной туман -- иной раз и красиво, но рукой не схватишь, не удержишь, не запомнишь, о том, чтобы пересказывать, речи не идет. Читать художественные книжки я любил и мог, про прочитанное в них писать -- увольте.

В результате сочинения на уроке в классе я практически писать не мог вообще, а с заданными на дом постепенно нащупалось решение. Если вместо того, чтобы ложиться спать, как обычно, в 10-11 вечера, посидеть ночью часов до 3, а еще лучше до 5 утра (мучительно страдая все это время от необходимости и невозможности написания сочинения), то в некоторый момент наступает такое состояние, что уже наплевать. И тогда можно за пару часов быстро-быстро, ни о чем не задумываясь, написать требуемый объем ерунды, чтобы получить свою тройку и жить как-то дальше.

... Много лет проходит; и вдруг оказывается, что писательство хорошо помогает глушить иного рода тоску, а таковая тоска много способствует писательству. Над книжкой про квадратичные алгебры (той, что теперь собрала 72 ссылки по MathSciNet) я просидел все 93-94 годы в Москве практически без всякого продвижения. Но потом я приехал в Америку, и настала осень 95 года и несчастная влюбленность, а потом весна 96 и осознание безнадежности этой влюбленности. И, наверное, где-то 70% текста того, что становится в 2005 книжкой, опубликованной издательством AMS, оказывается написано за три месяца весной-летом 96.

И вместе с возможностями такого рода писательства обнаруживаются его пределы: текст пролежал без всякого движения с 1996 по 2005 просто потому, что когда этот период судорожной писанины закончился, заглядывать в это дело я больше уже не мог. И так и не смог: в 2005 году текст доводил до удобочитаемого состояния мой соавтор практически без моего участия.

... Наконец, дальше наступает лето 1997 и больничные дозы нейролептиков, и в этом состоянии пишется текст, который становится основой диссертации. Не потому пишется, что нужна диссертация, а потому, что писательство -- единственная отдушина, и главное -- только писать и писать, не останавливаясь, а то, когда упираешься в препятствие и нужно часок подумать, сразу резко становится сильнейшим образом не по себе.

Июль 1998 -- 20

Таким образом, к весне 1998 года было известно, прежде всего по опыту 96 года, что в некоторых состояниях тоски и подавленности я могу писать математические тексты достаточно приемлемого качества, которые не удается писать в более обычном настроении. Известно было и то, что в некоторых состояниях эйфории и возбуждения я могу писать нетехнические тексты, ничего подобного которым вообще нельзя было себе представить написанным мною в обычном состоянии и ровном настроении.

По поводу качества (или, лучше сказать, максимально достигавшегося качества) этих нетехнических текстов, писавшихся незадолго до или после моментов попадания в психушки, ничего определенного сказать я сейчас не могу. Но конечная цель могла быть не в том, чтобы писать качественные тексты на мистические темы, а просто в том, чтобы научиться писать длинные и сложно организованные математические тексты.

Конечно, невозможно годами продуктивно работать в состояниях необычной подавленности на грани нервного срыва или возбуждения на грани утраты рассудка. Но навыки и умения, и понимание того, как что делается, выработанные в таких состояниях, можно попытаться перенести потом в более-менее ровное настроение.

Как мы теперь знаем, эта цель была в итоге достигнута к 2010-11 годам. Мои работы, про которые по состоянию на конец 1995 или 1999-2001 годы можно было уверенно предполагать, что они никогда не будут написаны, поскольку написание их выходит далеко за пределы для меня возможного и достижимого, оказалось вполне возможно написать в 2007-10 годах.

Суммируя, получаем:

Талантливый математик, ценой значительного ущерба для своего здоровья и материального благополучия, с реальным риском для жизни, нисколько сам не осознавая действительной направленности своих действий, на протяжении ряда лет манипулирует окружающими с целью создания себе особых условий, в которых можно за десятилетие-полтора научиться писать математические статьи и монографии, длина и сложность организации которых соответствует необходимому для изложения на бумаге его математических идей.

Июль 1998 -- 21

Эпилог

Что касается остального, то что тут можно сказать? Думаю, что возможность открыто поставить свою жизнь на карту недопустимости принудительного лечения -- и выиграть в суде -- и продуктивно работать в последующие месяцы и годы -- это полезный прецедент.

Рассуждая в координатах англосаксонской системы, можно сказать, что любой легальный стандарт коммитмента, по которому я должен был бы проиграть слушание в июле 1998 года, из рук вон плох. Вряд ли кому-то в здравом рассудке хочется проверять прямым экспериментом, выполнил ли бы я тогда свое обещание.

Религиозным человеком пережитое меня не сделало. На прямой вопрос, верю ли я в Бога, я отвечаю "да".

Математическое

Разница между определением группы Галуа и определением пучка состоит в том, что определение пучка является внутренней точкой области известного современной математике, а определение группы Галуа -- граничной.

В малой окрестности определения пучка нет простых, естественных вопросов, на которые были бы неизвестны ответы. В малой окрестности определения группы Галуа -- есть. Хотя определение группы Галуа втрое старше, конечно.

Например, обратная задача теории Галуа, или (в сущности, ее вариант) -- гипотеза Шафаревича. Или гипотеза Богомолова, и так далее. Отсюда и (по-прежнему сохраняющаяся) загадочность теории полей классов (не говоря уже о доказательстве Воеводского-Роста гипотезы Милнора-Блоха-Като).

Это, если что, такой способ объяснить, почему важны мои занятия гипотезами о группах Галуа произвольных полей + мотивами с конечными коэффициентами.

И. Бродский. Одной поэтессе

Я заражен нормальным классицизмом.
А вы, мой друг, заражены сарказмом.
Конечно, просто сделаться капризным,
по ведомству акцизному служа.
К тому ж, вы звали этот век железным.
Но я не думал, говоря о разном,
что, зараженный классицизмом трезвым,
я сам гулял по острию ножа.

Теперь конец моей и вашей дружбе.
Зато -- начало многолетней тяжбе.
Теперь и вам продвинуться по службе
мешает Бахус, но никто другой.
Я оставляю эту ниву тем же,
каким взошел я на нее. Но так же
я затвердел, как Геркуланум в пемзе.
И я для вас не шевельну рукой.

Оставим счеты. Я давно в неволе.
Картофель ем и сплю на сеновале.
Могу прибавить, что теперь на воре
уже не шапка -- лысина горит.
Я эпигон и попугай. Не вы ли
жизнь попугая от себя скрывали?
Когда мне вышли от закона "вилы",
я вашим прорицаньем был согрет.

Служенье Муз чего-то там не терпит.
Зато само обычно так торопит,
что по рукам бежит священный трепет,
и несомненна близость Божества.
Один певец подготовляет рапорт,
другой рождает приглушенный ропот,
а третий знает, что он сам -- лишь рупор,
и он срывает все цветы родства.

И скажет смерть, что не поспеть сарказму
за силой жизни. Проницая призму,
способен он лишь увеличить плазму.
Ему, увы, не озарить ядра.
И вот, столь долго состоя при Музах,
я отдал предпочтенье классицизму,
хоть я и мог, как старец в Сиракузах,
взирать на мир из глубины ведра.

Оставим счеты. Вероятно, слабость.
Я, предвкушая ваш сарказм и радость,
в своей глуши благословляю разность:
жужжанье ослепительной осы
в простой ромашке вызывает робость.
Я сознаю, что предо мною пропасть.
И крутится сознание, как лопасть
вокруг своей негнущейся оси.

Сапожник строит сапоги. Пирожник
сооружает крендель. Чернокнижник
листает толстый фолиант. А грешник
усугубляет, что ни день, грехи.
Влекут дельфины по волнам треножник,
и Аполлон обозревает ближних --
в конечном счете, безгранично внешних.
Шумят леса, и небеса глухи.

Уж скоро осень. Школьные тетради
лежат в портфелях. Чаровницы, вроде
вас, по утрам укладывают пряди
в большой пучок, готовясь к холодам.
Я вспоминаю эпизод в Тавриде,
наш обоюдный интерес к природе,
всегда в ее дикорастущем виде,
и удивляюсь, и грущу, мадам.