Я уехал из Москвы в Израиль в мае 2014 года, потому что

1. Не хотел сидеть в российской тюрьме/тюремной психушке за политику -- считал, что на худой конец можно позволить себе оказаться в израильской или европейской тюрьме, но уж никак не в российской. Не говоря уже об угрозе принудительного призыва в армию и отправки на фронт агрессивной войны.

2. Мое пребывание в Москве после зимы 2011-12 годов потеряло научно-исследовательский смысл, а с осени 2013 года быстро утрачивало научно-педагогический.

3. Я хотел жить в стране, где (а) на улицах нет бродячих собак, а собаки с хозяевами под контролем, (б) можно в общественном транспорте смотреть в абстрактную точку окружающего пространства или напевать себе под нос, не опасаясь столкнуться с оскорблениями и угрозой насилия, (в) секретарши, уборщицы и буфетчицы разумно вежливы, (г) начальство и коллеги по работе понимают, что при дурном обращении я повернусь и уйду, и заинтересованы, чтобы я остался. В целом это называется -- в стране, где к людям относятся лучше, чем в России.

При этом я занимался контрамодулями в Москве, продолжил заниматься ими в Израиле и в визиторских поездках в Брно, Прагу и Падую из Израиля, потом продолжил заниматься ими же на полупостоянной позиции в Праге. Хотя в Москве я был доцентом, а в Хайфе два с половиной года был постдоком (в апреле-августе 2015 -- безработным).

Зато я прожил больше трех лет (минус визиторские поездки) в Хайфе в старом разваливающемся доме с трещиной в стене и неисправной канализацией. А потом прожил почти два года в Праге в маленькой тесной комнате, становившейся еще более тесной оттого, что пол был завален полиэтиленовыми пакетами с моей одеждой, для которой в принципе не было места в шкафу. Естественно, в Москве я жил в совсем других материальных условиях (в том числе, в 2013-14 учебном году -- в съемной квартире в 17этажке в Черемушках, на расстоянии пешего хода от ст. метро Профсоюзная и Новые Черемушки).

Social cohesion как его нет и не просматривается

Авторы, которых в европейско-американской традиции называют консерваторами, любят писать о важности того, что они называют social cohesion. Не знаю, как перевести этот термин на русский язык -- социально-культурное единство? Что-то такое.

В ранние постсоветские годы в России много говорили и писали об атомарности, разобщенности пережившего коммунистическую диктатуру населения. Позже стали говорить о том, что такая разобщенность способствовала консолидации диктатуры Путина и т.д.

Европейско-американские консерваторы верно отмечают, что социальная и культурная фрагментация становится следствием фрагментации религиозной, фрагментации верований. Такая фрагментация действительно создает благоприятную почву для прорыва к власти фанатичных приверженцев абсурдных, радикальных и утопических взглядов.

Все это так, но я не вижу решения этой проблемы, которому я мог бы способствовать. Сам я атомарен и разобщен в квадрате и в кубе. Принадлежности к научному сообществу я не ощущаю и потребности в лояльности к нему у меня нет, как я не раз здесь об этом писал. К родственникам, расширенной семье и т.д. -- тоже.

Может быть и даже очень вероятно, что отсутствие или утрата социально-культурного единства -- это важная проблема. Здравый смысл и наблюдения за окружающей действительностью подтверждают это суждение. Но для меня это остается еще одной важной проблемой, одной из многих, помочь в решении которой я бессилен.

Я остаюсь одиноким волком под луной, которым, собственно, был всю вторую половину своей жизни. С людьми, чьи взгляды на нетривиальные вопросы в чем-то близки к моим, я встречаюсь разве что в блогосфере. Морально-психологические последствия моей деятельности и поведения лишь увеличивают фрагментацию окружающего меня социального пространства.

Может быть, я прав по существу, но это не та правота, с которой многие согласятся.