Внешнее и внутреннее

Я вижу себя как ученого и мыслителя, проделавшего за 20 лет важную работу в науке, сейчас делающего содержательную, нетривиальную работу в преподавании; немало повидавшего и пережившего, болезненно честного, со сложившимися твердыми убеждениями, глубокими и выстраданными взглядами на жизнь.

Посторонние люди, очевидно, видят меня как неудачника, проворонившего неплохие шансы сделать карьеру, разругавшегося со своими покровителями, заработавшего психиатрические диагнозы и проблемы с властями, мало публиковавшегося автора зубодробительных, нечитаемых текстов на странноватые, малопривлекательные темы, доцента без ученой степени в возрасте под 40, игнорирующего детали общепринятых правил поведения, но следующего вместо этого своим собственным каким-то правилам, неопрятно одетого, разгуливающего по своему факультету всегда со своей неизменной кружкой с холодной водой (реже чаем), но с не всегда застегнутой ширинкой.

Круг людей, разделяющих элементы изложенного в первом абзаце взгляда, узок и расширяется медленнее, чем этих людей разносит вдаль от меня течением жизни. Непризнанный гений может устойчиво существовать в нише истопника-дворника или домашнего тирана; но непризнанный гений с обостренным чувством собственного достоинства и уважением к достоинству других людей -- сдается мне, не слишком жизнеспособная фигура.

... Что касается моего института, то оттуда мне, я думаю, придется уйти в результате конфликта с уборщицами (перед которыми там все трепещут, кроме меня). А уж с факультета-то точно найдется, из-за чего (начиная с буфетчиц).

Карьера

Где-то в конце осени у меня дважды брали интервью журналисты-социологи, изучающие тему "возвращенцев" -- российских граждан вообще и ученых в частности, уехавших на Запад и продолжительное время там поживших, а потом вернувшихся в Россию.

Первая девушка-интервьюер была совсем слабенькая, а вторая -- получше, и это было уже небезынтересно. В обоих случаях, и особенно ярко во втором, я обнаружил, что иного рода вещи объяснить интервьюеру невозможно, по крайней мере, без тщательной предварительной подготовки. То есть, это нужно типа как определение пучка объяснять, как математическую лекцию читать -- в режиме подготовленного монолога с вопросами слушателей и лектора к слушателям, начиная с введения и проработки терминологии.

Потому что в рамках простой беседы оказывается, что общего языка для обсуждения ситуации нет, и слов не подберешь. Интервьюер говорила про "карьеру" -- ваша академическая карьера, и т.д. Карьера моя состояла в том, что я опубликовал в Москве несколько студенческих работ, закончил МГУ, поступил в аспирантуру в престижнейший американский университет, а дальше... что-то случилось. Публиковаться я почти перестал, из Штатов навсегда уехал, не смог закрепиться и в Европе... Почему так, из-за чего? Ваша карьера?

Я пытался изложить свой обычный, так сказать, нарратив, согласно которому около момента начала аспирантуры сложность моих математических построений превысила мои способности к изложению их на бумаге, в связи с чем к моменту окончания постдоков у меня было слишком мало публикаций, чтобы искать постоянную работу, да и возможность дальнейших постдоков на Западе представлялась очень сомнительной; вот и пришлось возвращаться в Россию, хотя не хотелось. Интервьюер не понимала, что это значит, да и, видимо, это было не совсем то, что ее интересовало.

Надо было, конечно, прежде всего прямо заявить, что я делаю науку, а не карьеру. Но на самом деле проблема здесь в двусмысленности выражения "академическая карьера", неком историческом сдвиге его смысла, который мы, похоже, переживаем.

Если бы у меня была возможность и желание заранее подготовить речь на эту тему, я мог бы сказать, что под академической карьерой может пониматься становление ученого, его уникального взгляда на мир (это как бы внутренний аспект), и развитие корпуса научной работы, этот взгляд выражающего (это как бы внешняя реализация). А может -- накопление знакомств и связей, престижных публикаций, и получение регалий и постов. И что смешивать эти две постановки вопроса невозможно.

Жаль, что первая постановка вопроса из современного мира как-то уходит, вытесняясь второй в сознании, похоже, даже большинства математиков, в том числе неплохих; и уж тем более абсолютного большинства народа, глядящего на науку со стороны, вроде этих журналистов и социологов.

Выводы из произошедшего

1. Некий рубикон перейден. С учетом известной склонности быть последовательным, каждый акт подачи любой статьи в любой журнал подразумевает вероятность отказа, а каждый отказ с немалой вероятностью может влечь теперь за собой решение о прекращении всяких отношений с этим журналом на неопределенный срок.

2. В этих условиях следует оставить эту бессмысленную суету и отказаться от дальнейших попыток подачи статей в журналы вплоть до прояснения обстановки. Включая сюда, кстати, и прямые последствия предпринятого демарша: до кого-то там в редколлегии Advances доедет мое письмо, какое-то там воздействие оно окажет на их мозги (в смысле, видение меня и математического мира и себя).

2а. Сигнал трудно различим на фоне шума, вот что осложняет ситуацию. Гоуэрсов бойкот Эльзевира там, и прочее. Ну, уж там как-нибудь.

3. Между прочим, потенциально самая популярная из трех статей худо-бедно подана в Publ. IHES. Подождем ответа.