Г.К. Честертон. Когда доктора соглашаются

Д-р Эндрю Гленлайэн Кэмпбелл был настоящий филантроп; таким же был Вольтер. Не всегда понятно, означает ли филантропия любовь к людям, к человеку или к человечеству. Есть разница. Я думаю, он меньше заботился об индивидууме, чем об обществе или расе; несомненно, отсюда и происходит та милая эксцентричность, с которой он защищал частный самосуд. Но в любом случае я знал, что он - представитель целого ряда мрачных шотландских скептиков - от Юма до Росса и Робертсона. Какими бы они ни были в прочих отношениях, на своем они стояли упрямо и твердо. Ангус тоже был упрям, и, как я сказал, он был верным приверженцем той же сомнительной церкви, что и покойный Джеймс Хаггис, то есть одной из самых нетерпимых ветвей пуританства, которая так расцвела в семнадцатом веке. И вот - шотландский атеист и шотландский кальвинист спорили, и спорили, и спорили, пока притихший человеческий род дожидался, что они падут замертво от усталости. Однако отнюдь не по причине несогласия один из них умер.

<...>

Ангус швырнул скальпель на стол, точно человек, бросающий меч, и повернулся к своему коллеге с преображенным лицом, словно принял окончательное решение.

- Вам больше незачем беспокоиться о гимнах, - сказал он, - да и я обошелся без них. Вы слишком сильны для меня - вернее, истина слишком сильна. Я защищал свой детский кошмар, как мог, но вы меня пробудили. Вы правы, вы, должно быть, правы; я не вижу другого выхода.

Последовало молчание; затем Кэмпбелл очень мягко произнес:

- Я не стану оправдываться в том, что боролся за истину; но вы довольно мило боролись за ложь.

Могло бы показаться, что старый богохульник еще не говорил на эту тему в столь деликатном и уважительном тоне, однако новообращенный не отозвался. Подняв глаза, Кэмпбелл увидел, что внимание его отвлеклось; он стоял, пристально глядя на инструмент, который держал в руке, - хирургический нож странной формы и таинственного предназначения. Наконец он выговорил хриплым и чуть слышным голосом:

- Нож необычной формы.

http://tainoe.o-nas.info/index.php/books/118-chest02/974-chest0206

Религиозный диспут

-- смертельный жанр. Он может вестись в разных формах, и вовсе не обязательно только или преимущественно в дискурсивной -- последний вариант как раз наименее интересен, по крайней мере, с моей точки зрения (ср. известную цитату из Паламы). Но в какой бы форме такой диспут не велся, если стороны идут в этом деле до конца, они идут на смерть. В финале кто-то взойдет на костер.

При этом диспут не тождественен свидетельству о вере как таковому, поскольку ведется между конкретными оппонентами с обеих сторон. Вопрос, таким образом, в приоритетах -- какие именно варианты свидетельства о вере или подвига за веру те или иные стороны предпочитают. Я со своей стороны готов умереть за свои убеждения в не меньшей степени, чем кто-нибудь другой; и в не меньшей степени, чем кто-нибудь другой, предпочел бы избежать смертоубийства и совершить, если уж говорить таким возвышенным слогом, свое свидетельство о вере в какой-нибудь менее разрушительной форме.

Разница, скорее, в том, что я как-то изначально отдаю себе отчет в изложенном выше. На худой конец, если избежать религиозной войны с тем или иным оппонентом невозможно, можно попытаться ее правильно спланировать. Есть разница, наступит ли неизбежный финал послезавтра или через двадцать лет. При всей ограниченности возможностей планирования хода боевых действий волей одной из сторон, какие-то такие возможности нередко имеются. А потом однажды их уже не остается, конечно.