posic | ДОБРОДЕТЕЛЬ НЕ ВЫЖИВАЕТ САМА ПО СЕБЕ

(встретилось в фейсбучной френдленте под замком)

Эссе о том, как весь интернет прочитал цитату неправильно, а Нетаньяху всё равно виноват
Слушай, я расскажу тебе кое-что о природе публичного дискурса в две тысячи двадцать шестом году от рождества Христова — того самого Христа, о котором здесь пойдёт речь, не волнуйся, мы к нему вернёмся.
Нетаньяху дал интервью. Процитировал мёртвого историка. И весь просвещённый мир — с его смартфонами, подписками на стриминговые сервисы и искренней верой в то, что ретвит равносилен действию — немедленно блеванул возмущением в коллективный унитаз социальных сетей.
Красиво. Чисто. Абсолютно мимо.
Человек, который понял в жизни немного больше чем мейнстрим, однажды сидел в дешёвой комнате, пил дешёвое вино и писал о людях, которые притворяются, что понимают вещи, которые они не понимают. Он называл это нормальной жизнью. Мы называем это политическим комментарием. Разница минимальна.
Так вот — премьер-министр Израиля, человек с биографией толщиной в энциклопедию и количеством врагов, достаточным для нескольких эпических поэм, выходит на публику и цитирует Уилла Дюранта. Уилла Дюранта, понимаешь — не какого-нибудь маргинального мыслителя, а автора одиннадцатитомной «Истории цивилизации», лауреата Пулитцеровской премии тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года, человека, который потратил пятьдесят лет жизни на то, чтобы объяснить человечеству самоё себя.
Цитата была из «Уроков истории» — книги, которую Дюрант написал вместе с женой Ариэль, восьмидесятилетние старики, выжавшие из десятилетий исследований горькую эссенцию. Вот она, в полном объёме, потому что мы здесь занимаемся именно тем, чем толпа в твиттере не удосужилась заниматься:
«Природа и история не согласуются с нашими концепциями добра и зла; они определяют добро как то, что выживает, а зло как то, что гибнет; и у вселенной нет предубеждения в пользу Христа против Чингисхана».
Реакция была стремительной. Реакция была яростной. Реакция была — и здесь я прошу тебя оценить всю красоту ситуации — основана на том, что никто не прочитал вторую часть предложения.
Критики закричали: он сравнивает Иисуса с Чингисханом! Он ставит знак равенства между святым и убийцей! Это кощунство! Это манипуляция! Это — и далее по списку, который в зависимости от политических предпочтений автора мог включать всё что угодно от антисемитизма до исламофобии, потому что в две тысячи двадцать шестом году инструментарий возмущения богат и универсален.
Человек, который понял в жизни немного больше чем мейнстрим, написал бы об этом так: они сидели по домам, смотрели в экраны, и каждый думал, что именно его возмущение является праведным, настоящим, единственным возмущением с правом на существование, и никто из них не открыл книгу, потому что книги — это для людей, у которых нет твиттера.
Дюрант не проводил моральное сравнение. Он делал дескриптивное утверждение о физической реальности. Разница между этими двумя вещами — это разница между «небо голубое» и «небо должно быть голубым». Одно является наблюдением. Другое является пожеланием. Смешивать их — роскошь, доступная только тем, кто живёт достаточно далеко от последствий этой путаницы.
Вселенная, констатировал Дюрант, морально безразлична.
Это не нигилизм. Это не атеизм. Это не призыв к жестокости. Это то, что еврейские пророки — заметим, не самые легкомысленные мыслители в истории — говорили тысячелетиями, только другими словами.
Иеремия стоял среди руин и орал в пустоту: «Почему путь нечестивых благоуспешен?» Иов — этот великий библейский параноик, которого Бог лично проверял на прочность, снимая с него всё слой за слоем как луковицу — перечислял с судебно-медицинской точностью как жестокие и безбожные процветают, создают семьи и умирают в комфорте, ни разу не призванные к ответу. «Почему беззаконные живут, достигают старости, да и силами крепки?» — спрашивал он, и ответа не получал, потому что ответа нет, или потому что ответ слишком неудобен, чтобы его произносить вслух.
Аввакум — пророк, чьё имя современный читатель не сможет правильно произнести, но чья проблема абсолютно современна — смотрел на Вавилон, пожирающий народы, и говорил Богу прямо в лицо: «Чистым очам Твоим несвойственно смотреть на злодейство — почему же Ты безмолвствуешь, когда нечестивец поглощает того, кто праведнее его?»
Это, друг мой, не вопрос скептика. Это вопрос человека, который верит и именно поэтому не может примириться с тем, что видит.
Псалмопевец в Псалме семьдесят втором — один из самых психологически честных текстов во всей западной литературе — признаётся, что едва не сломался окончательно, глядя на то, как нечестивые становятся «жирными и лоснящимися», свободными от бремени, которое сокрушало людей получше. «Я позавидовал безумным, видя благоденствие нечестивых» — это не философская абстракция. Это человек на грани, и он об этом говорит вслух, потому что иначе нельзя.
Вот в чём постмодернистский парадокс нашей ситуации: текст, который цитировал Нетаньяху, говорит о вещах, которые иудейская традиция разрабатывала тысячелетиями. Критики, обвинившие его в кощунстве по отношению к христианским ценностям, воспроизвели ровно ту наивность, против которой предупреждает и Дюрант, и все пророки вместе взятые: веру в то, что добро защищает себя само фактом своего существования.
Оно не защищает.
Это неудобная правда, которую человек, понявший в жизни немного больше чем мейнстрим, знал интуитивно, потому что прожил достаточно неудобную жизнь: мир не вознаграждает добродетель автоматически. Мир не устроен как система кармических бонусов. Хорошие люди умирают плохой смертью. Плохие люди доживают до ста лет в довольстве и комфорте. Это не исключение. Это норма, которую хочется считать исключением, потому что альтернатива — слишком тяжёлая ноша.
Дюрант делает это конкретным — он не философствует в вакууме, он указывает пальцем на события.
Семьсот тридцать второй год. Карл Мартелл. Битва при Туре. Франкская пехота держится против армии Омейядского халифата. Если она не держится — нет Ренессанса. Нет Просвещения. Нет той самой системы ценностей, через которую мы сейчас обсуждаем эти вопросы. Культура была пассажиром. Армия была транспортным средством. Философы могут спорить о природе свободы ровно до тех пор, пока кто-то другой обеспечивает им физическую возможность этого спора.
Или возьмём примеры свежее, из тех, что не требуют учебника по средневековой истории.
Март две тысячи первого года. Талибан взрывает статуи Будды в Бамиане. Гигантские скульптуры шестого века, объект мирового культурного наследия, две тысячи лет смотревшие на горы. Никакие апелляции к культурной ценности не замедлили процесс. Никакие аргументы о духовном значении не остановили подрывников. Красота не защитила себя.
Две тысячи четырнадцатый — пятнадцатый год. ИГИЛ в Мосуле. Тысячелетние артефакты Ассирийской цивилизации, уничтоженные кувалдами и бензопилами под камеру, потому что тоже можно, потому что никто не остановил, потому что сила оказалась не на той стороне в этот конкретный исторический момент. Никакие музейные каталоги не спасли ни одного артефакта.
И вот здесь — апофеоз иронии, которую человек, понявший в жизни немного больше чем мейнстрим, оценил бы в полной мере, потому что он знал толк в том, как система пожирает людей с самыми искренними намерениями.
Реакция на цитату Нетаньяху является идеальной иллюстрацией той самой мысли, против которой предупреждает Дюрант.
Мы живём в такой безопасности — накопленной веками успешной обороны, оплаченной кровью людей, имена которых никто не помнит — что начали принимать результат за атмосферу. Свободу читать. Свободу поклоняться. Свободу писать статьи, осуждающие мировых лидеров. Свободу неправильно цитировать мёртвых историков в социальных сетях. Всё это кажется естественным состоянием мира, а не конструкцией, которую кто-то построил и продолжает поддерживать.
Статуи генералам давно стоят на площадях. Мы вольны спорить о том, заслуживают ли они этих статуй, именно потому, что битвы, которые они выиграли, были выиграны. Это привилегия победителей — роскошь сомнения в цене победы.
Это порождает особого рода моральную путаницу, которую человек, понявший в жизни немного больше чем мейнстрим, показал бы через персонажа, уверенного в своей правоте вплоть до момента, когда реальность приходит и представляется лично: веру в то, что сила по своей природе развращает, что человек, поднявший меч, так же виновен, как тот, кто сделал это необходимым.
Понятное заблуждение. Симпатичное даже. Из него получается хорошая риторика и ещё лучшие протестные плакаты.
Но это путаница, которую Чингисхан — или любой из его современных преемников, список которых читатель может составить самостоятельно в зависимости от актуальных новостей — не обязан разделять. И не разделяет. И именно в этом состоит проблема.
Дюрант не одобрял жестокость. Он предупреждал о том, что происходит с прекрасными, нежными, философски развитыми цивилизациями, когда они забывают, что их выживание не гарантируется одной лишь их добродетелью.
Вселенная не имеет предубеждения в их пользу.
История, однако, имеет весьма чёткую запись того, что происходит, когда они ведут себя так, будто это предубеждение существует.
Человек, который понял в жизни немного больше чем мейнстрим, написал однажды — примерно, я пересказываю суть: единственное, что хуже неудачи, это успех, достигнутый из неправильных соображений. Возмущение как замена пониманию. Ретвит как замена чтению. Праведность как замена правоте.
Нетаньяху процитировал Дюранта. Дюрант сказал правду. Правда была неудобной. Поэтому её перепутали с ложью — потому что так проще, потому что возмущаться приятнее, чем думать, потому что мы живём в эпоху, когда интенсивность чувства заменила точность мысли в качестве главного критерия истины.
Вселенная, как заметил Дюрант, не имеет предубеждения в пользу правых.
К сожалению.
Автор — человек, который прочитал первоисточник.

P.S. Я думал, этот текст распространяется из-под замка, но исходный постинг обнаружился в открытом доступе. Автор Vladimir St, ссылка https://www.facebook.com/VStatok76/posts/pfbid031AULEoojiZiyQQ4vHLoR3jd9qVStt6r1ZaVwuFsUPR9LEERC5paVQtsTnfApN81fl