На самом деле

[posic]

это просто тупик такой очевидный. Я воспитанник московской математической школы, мой способ жить и заниматься математикой никому не понятен вне ее контекста, и русский коллапс означает и мою обреченность тоже, в какой стране бы я там ни находился. В конце концов, я не смог прижиться в Америке в младшие и лучшие свои годы, а перспективы моей интеграции в Израиле достаточно прояснились уже в мае 2014 года, не говоря -- в октябре. В смысле, практическое отсутствие таковых.

Языка нет. Здоровья нет. Медицины нет. Банковской тайны нет. Сбережений нет. Карьеры нет. Спрос на мое преподавание есть в Москве. Спрос на мою научную работу есть в Праге. Платежеспособным -- в настоящем смысле, т.е., способным обеспечить мое существование -- не является ни тот, и ни другой.

Я вполне неплохо себя чувствую, при всем при том, но это и нормально для активно работающего человека. Осознавать свою обреченность не обязательно означает находиться в состоянии острого страдания. Я не нахожусь в состоянии страдания, отнюдь. Я вовсе не бедствую -- завтра наступит суббота, кафешки подешевле будут закрыты, и я пойду обедать в ресторан.

Но осознание обреченности от этого никуда не девается. А помирать -- так с музыкой. Разве что... чудо? Но спасительные чудеса посылаются не тем, кто особенно держится за свою жизнь.