Отчет в своем
Feb. 1st, 2013 02:09 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
posic- На что ты надеешься?
- Умереть физически раньше, чем морально.
- Только это?
- Это основное. Остальное -- детали: написать книгу А, да придумать определение Б.
- Неужели больше ничего не осталось?
- Осталось множество вещей, которые от меня не зависят. Выше перечислено то, в направлении чего я могу что-то предпринять, и предпринимаю. А маниловские мечтания перечислять бессмысленно.
- Но почему так получается?
- Потому, что я так устроен, и собственно говоря, не только я один. Я последовательно делал в жизни выбор в пользу (обобщенно понимаемой) творческой самореализации в ущерб всему остальному. Согнутые и раздавленные люди не совершают открытий -- и для меня важно было не дать себя согнуть или раздавить. Но быть счастливым для научных открытий не обязательно -- и я к этому не стремился. По крайней мере, не в тех случаях, когда это шло вразрез с какими-то моральными требованиями.
- Ты чувствуешь себя несчастным?
- Я чувствую себя находящимся в тупике. В заранее запланированном тупике: поскольку уж известно, что мало кто из математиков делает что-то важное в возрасте после сорока, не говоря -- сорока пяти и т.д., то и жить после этого возраста заведомо не обязательно. Вот жизнь моя и складывается так, что чем больше мне лет, тем меньше перспектив.
- Перспектив в самом деле нет?
- Ну, некоторые перспективы, конечно, мыслятся, но мысли эти смехотворны. Скажем, если защитить эту несчастную докторскую (что не очевидно), и если ее утвердят (что крайне сомнительно), можно будет использовать этот повод, чтобы вернуться на полную ставку в институт, оставшись преподавать на половину. И тогда у меня будет меньше дел и больше, может быть, сил.
- Почему это смехотворно?
- Потому что моя жизнь устроена не так, чтобы подобные планы осуществлялись. Потому что, даже если все это осуществить, дел не станет меньше, и сил не станет больше. Потому что каждый раз, когда я прихожу в "присутственный день" в институт, я заново прихожу к выводу, что от этого нужно держаться подальше. Потому что жить в этой стране быстро становится невозможно, и скоро станет невозможно совсем.
- Почему ты живешь в стране, где жить невозможно?
- Потому что я исторически заботился о будущем своих математических идей, а не о своем личном. Будущему моих идей мое пребывание в Москве не угрожает; скорее, оно ему весьма способствовало и продолжает способствовать.
- Ты не можешь изменить курс и начать заботиться о себе?
- Нет, конечно. Вокруг меня все тот же "реальный мир", не предназначенный для жизни. Подростком я бежал из него в мир отвлеченных идей, представлявшийся несопоставимо более привлекательным. Вполне сознавая, что делаю именно это. Но всякий эскапизм имеет свои пределы, и пределы эти близятся.
- Мир отвлеченных идей больше не привлекателен?
- О нет, он все так же привлекателен, как всегда. Это я уже не тот. Боюсь, мне не набраться столько пофигизма, чтобы в сорок лет главой семейства продолжать жить, как подросток.
- "Боюсь?" Как насчет того, чтобы...
- Все это по категории того, что душе нашей не дано, как телу не дано летать.
- Но, по крайней мере, до сих пор тебе как-то удавалось...
- Да. До сих пор мне как-то удавалось. И это и есть самое оптимистическое, что я могу сегодня сказать о своем положении.
- Умереть физически раньше, чем морально.
- Только это?
- Это основное. Остальное -- детали: написать книгу А, да придумать определение Б.
- Неужели больше ничего не осталось?
- Осталось множество вещей, которые от меня не зависят. Выше перечислено то, в направлении чего я могу что-то предпринять, и предпринимаю. А маниловские мечтания перечислять бессмысленно.
- Но почему так получается?
- Потому, что я так устроен, и собственно говоря, не только я один. Я последовательно делал в жизни выбор в пользу (обобщенно понимаемой) творческой самореализации в ущерб всему остальному. Согнутые и раздавленные люди не совершают открытий -- и для меня важно было не дать себя согнуть или раздавить. Но быть счастливым для научных открытий не обязательно -- и я к этому не стремился. По крайней мере, не в тех случаях, когда это шло вразрез с какими-то моральными требованиями.
- Ты чувствуешь себя несчастным?
- Я чувствую себя находящимся в тупике. В заранее запланированном тупике: поскольку уж известно, что мало кто из математиков делает что-то важное в возрасте после сорока, не говоря -- сорока пяти и т.д., то и жить после этого возраста заведомо не обязательно. Вот жизнь моя и складывается так, что чем больше мне лет, тем меньше перспектив.
- Перспектив в самом деле нет?
- Ну, некоторые перспективы, конечно, мыслятся, но мысли эти смехотворны. Скажем, если защитить эту несчастную докторскую (что не очевидно), и если ее утвердят (что крайне сомнительно), можно будет использовать этот повод, чтобы вернуться на полную ставку в институт, оставшись преподавать на половину. И тогда у меня будет меньше дел и больше, может быть, сил.
- Почему это смехотворно?
- Потому что моя жизнь устроена не так, чтобы подобные планы осуществлялись. Потому что, даже если все это осуществить, дел не станет меньше, и сил не станет больше. Потому что каждый раз, когда я прихожу в "присутственный день" в институт, я заново прихожу к выводу, что от этого нужно держаться подальше. Потому что жить в этой стране быстро становится невозможно, и скоро станет невозможно совсем.
- Почему ты живешь в стране, где жить невозможно?
- Потому что я исторически заботился о будущем своих математических идей, а не о своем личном. Будущему моих идей мое пребывание в Москве не угрожает; скорее, оно ему весьма способствовало и продолжает способствовать.
- Ты не можешь изменить курс и начать заботиться о себе?
- Нет, конечно. Вокруг меня все тот же "реальный мир", не предназначенный для жизни. Подростком я бежал из него в мир отвлеченных идей, представлявшийся несопоставимо более привлекательным. Вполне сознавая, что делаю именно это. Но всякий эскапизм имеет свои пределы, и пределы эти близятся.
- Мир отвлеченных идей больше не привлекателен?
- О нет, он все так же привлекателен, как всегда. Это я уже не тот. Боюсь, мне не набраться столько пофигизма, чтобы в сорок лет главой семейства продолжать жить, как подросток.
- "Боюсь?" Как насчет того, чтобы...
- Все это по категории того, что душе нашей не дано, как телу не дано летать.
- Но, по крайней мере, до сих пор тебе как-то удавалось...
- Да. До сих пор мне как-то удавалось. И это и есть самое оптимистическое, что я могу сегодня сказать о своем положении.
