![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
posicПо причинам как моральным, так и практическим, эмигранту больше приходится приспосабливаться к окружающей действительности. Эмигрант не может сказать, типа, это вот у вас неправильно, надо жить по-другому. Ему ответят -- ты чего сюда вообще приехал? Тебе, видимо, здесь больше нравится, чем на родине? Ну, вот и нечего лезть тут что-то переделывать. Ты считаешь, что знаешь, как правильно все обустроить? Езжай обратно к себе домой и там обустраивай. Там и потребность в этом выше, судя по тому, что поток эмигрантов идет к нам, а не от нас. Это все верно и логично; тут нечего возразить.
При прочих равных или хотя бы сопоставимых, в своей стране человек в большей мере может оставаться и быть самим собой, чем в эмиграции. Быть и оставаться самим собой для меня всегда было очень важно, критически важно. Я готов был ради этого многим жертвовать, жить в бедности и одиночестве, идти на конфликты. К своему таланту, творческому потенциалу я с детства относился как хрупким, уязвимым вещам, которые нужно защищать, оберегать от разрушительного внешнего воздействия. Именно поэтому к идее эмиграции я всегда относился с осторожностью.
Для математика либеральных взглядов, выросшего в Москве в моем поколении, идея эмиграции была и остается настолько естественной, что практически неизбежной. Но моменты времени и обстоятельства можно было выбирать. Я обычно предпочитал отложить эмиграцию, перенести ее на более позднее время. Мотивация здесь очевидна. Как известно, принципы и независимость -- очень дорогостоящие вещи, может быть, самые дорогостоящие вещи на свете. Надо иметь, чем их оплачивать. Я ожидал, не без оснований, что с годами буду становиться немножко богаче и смогу позволить себе больше принципов.
Поэтому я впервые приехал в США только осенью 1994, а в аспирантуру только осенью 1995, успев не только закончить свой ненавистный мехмат МГУ, но и прожить после этого в Москве два года в статусе аспиранта Независимого университета. Хотя, при наличии научной работы, сделанной осенью 1989 и поданной в журнал весной 1990, я, наверное, мог бы стать аспирантом одного из лучших американских университетов если не с осени 1990, то с осени 1991 уж точно. Но я стремился избежать шока эмиграции, смягчить его. И добился этого хотя бы в той мере, что сначала приехал в Гарвард визитором, а только на следующий год уже аспирантом.
По той же причине я репатриировался в Израиль в 2014, а не где-нибудь около 2004. Весной 1999 начался длиннющий оборот производственного цикла в моем научном творчестве, завершившийся только в 2011-12 годах, когда вышли из печати соответствующие работы. Поздней осенью 2011 начался следующий оборот, на котором обнаружилось, что мои новые идеи никакого интереса у московских математиков уже не вызывали. К весне 2014 препринт про контрагерентные копучки был уже в первом приближении написан, задача о теориях кокручения в категориях контрамодулей поставлена и первые подходы к ней разработаны, очень плоская гипотеза сформулирована, и почва для сотрудничества с чешскими алгебраистами (как оказалось) подготовлена. По крайней мере, я был активно работавшим автором книг, статей и препринтов, что позволяло мне хоть с какими-то основаниями претендовать на уважительное отношение со стороны израильских математиков. Получилось очень непросто, конечно, но что-то получилось -- а в 2004 году, вероятно, совсем не получилось бы.
В целом, можно сказать, что большинство советско-российских научных работников моего поколения предпочитали подчинять профессиональные и творческие задачи задачам эмиграции и строительства карьеры в новой стране. Мои предпочтения были обратными, и страна для проживания в тот или иной период времени выбиралась частично из политических соображений (которые всегда были важны для меня), а по большей части под творческие задачи. Как показал опыт, мне было важно написать мои статьи и книги, а не прожить жизнь в комфорте. Сегодня многие статьи и книги уже написаны, и даже жизнь в какой-то ограниченной мере стала комфортнее.
Я отказывался приспосабливаться к обстоятельствам окружающей реальности. Окружающая реальность должна была приспосабливаться к моим творческим задачам. Этого надо было уметь добиться.
При прочих равных или хотя бы сопоставимых, в своей стране человек в большей мере может оставаться и быть самим собой, чем в эмиграции. Быть и оставаться самим собой для меня всегда было очень важно, критически важно. Я готов был ради этого многим жертвовать, жить в бедности и одиночестве, идти на конфликты. К своему таланту, творческому потенциалу я с детства относился как хрупким, уязвимым вещам, которые нужно защищать, оберегать от разрушительного внешнего воздействия. Именно поэтому к идее эмиграции я всегда относился с осторожностью.
Для математика либеральных взглядов, выросшего в Москве в моем поколении, идея эмиграции была и остается настолько естественной, что практически неизбежной. Но моменты времени и обстоятельства можно было выбирать. Я обычно предпочитал отложить эмиграцию, перенести ее на более позднее время. Мотивация здесь очевидна. Как известно, принципы и независимость -- очень дорогостоящие вещи, может быть, самые дорогостоящие вещи на свете. Надо иметь, чем их оплачивать. Я ожидал, не без оснований, что с годами буду становиться немножко богаче и смогу позволить себе больше принципов.
Поэтому я впервые приехал в США только осенью 1994, а в аспирантуру только осенью 1995, успев не только закончить свой ненавистный мехмат МГУ, но и прожить после этого в Москве два года в статусе аспиранта Независимого университета. Хотя, при наличии научной работы, сделанной осенью 1989 и поданной в журнал весной 1990, я, наверное, мог бы стать аспирантом одного из лучших американских университетов если не с осени 1990, то с осени 1991 уж точно. Но я стремился избежать шока эмиграции, смягчить его. И добился этого хотя бы в той мере, что сначала приехал в Гарвард визитором, а только на следующий год уже аспирантом.
По той же причине я репатриировался в Израиль в 2014, а не где-нибудь около 2004. Весной 1999 начался длиннющий оборот производственного цикла в моем научном творчестве, завершившийся только в 2011-12 годах, когда вышли из печати соответствующие работы. Поздней осенью 2011 начался следующий оборот, на котором обнаружилось, что мои новые идеи никакого интереса у московских математиков уже не вызывали. К весне 2014 препринт про контрагерентные копучки был уже в первом приближении написан, задача о теориях кокручения в категориях контрамодулей поставлена и первые подходы к ней разработаны, очень плоская гипотеза сформулирована, и почва для сотрудничества с чешскими алгебраистами (как оказалось) подготовлена. По крайней мере, я был активно работавшим автором книг, статей и препринтов, что позволяло мне хоть с какими-то основаниями претендовать на уважительное отношение со стороны израильских математиков. Получилось очень непросто, конечно, но что-то получилось -- а в 2004 году, вероятно, совсем не получилось бы.
В целом, можно сказать, что большинство советско-российских научных работников моего поколения предпочитали подчинять профессиональные и творческие задачи задачам эмиграции и строительства карьеры в новой стране. Мои предпочтения были обратными, и страна для проживания в тот или иной период времени выбиралась частично из политических соображений (которые всегда были важны для меня), а по большей части под творческие задачи. Как показал опыт, мне было важно написать мои статьи и книги, а не прожить жизнь в комфорте. Сегодня многие статьи и книги уже написаны, и даже жизнь в какой-то ограниченной мере стала комфортнее.
Я отказывался приспосабливаться к обстоятельствам окружающей реальности. Окружающая реальность должна была приспосабливаться к моим творческим задачам. Этого надо было уметь добиться.
