О жизни и смерти

... Близко знавшие меня в моем детстве-юности люди -- с которыми, как общее правило, я практически не могу общаться теперь -- могут подтвердить -- их памяти, думаю, на это хватит -- что в мои школьные и ранние студенческие годы для меня была чрезвычайно огорчительна всякая смерть вообще, в том числе, смерть от старости и смерть литературных героев.

Мои нынешние взгляды и ценности есть продукт стремления к регистрации протеста и последующей его интернализации, производимой итеративно. В предельной форме, они гласят: я готов оплакивать чью угодно смерть, кроме своей собственной. Все остальные -- живые люди, которым больно и страшно; и только я один хочу превратить себя в стальной инструмент. Инструмент чего?

Потому что в мире, меня окружающем, есть место для всего, чего угодно и всех, кого угодно -- кроме меня и таких, как я. Это эмпирический факт такой, открытие моих гарвардских аспирантских лет. Что бы там ни случилось со мной, я хочу оставить после себя мир в таком состоянии, в котором в нем будет место для таких, как я, -- буде таковые обнаружатся в следующих поколениях. А они, я уверен, обнаружатся. Инструмент реализации вот этого.

Трансформации мира к виду, при котором в нем можно жить, ибо в нынешнем -- нельзя. Мне. Или трансформации меня к виду, в котором я мог бы жить в непригодном для жизни мире. Что есть одна и та же задача, поскольку единственный такой вид -- есть вид стального инструмента. Ни в каком другом виде мне в этом мире делать нечего. С другой стороны, если уже интернализовано, что моя жизнь сама по себе ничего для меня не значит -- это накладывает некую оценку сверху и на значимость жизней других людей в моих глазах.

"Для меня нет места в мире"

Скажем, в частности, "для меня нет места в мире научного начальника Имярек". Что это значит?

Как минимум, две вещи:

1. Для меня нет места в реальном мире, в академии, управляемой Имяреком и ему подобными. В той социальной структуре, которую они там создают, не существует ниши, которая бы для меня подходила.

2. Для меня нет места во внутреннем мире Имярека. В его мировоззрении не предусмотрено ячейки или ниши, в которой он мог бы меня разместить. Он не в состоянии понять, с какого рода явлением он имеет дело в моем лице.

Имярек не понимает, как устроен в целом мир, в котором он живет. Почти никто не понимает, но это их не беспокоит, а Имярека беспокоит. Он не доверяет ни Богу, ни миру, и боится непонятного. При мысли обо мне его внутренне трясет от страха (даже если он вдруг не робкого десятка человек и держится молодцом). А я не доверяю Имяреку, поскольку могу себе представить (да и знаю уже по опыту), чего можно ждать от человека, которого трясет от страха.

К предыдущему

Я не доверяю Имяреку, но и не боюсь его. Имярек доверяет мне, но боится меня.

Корень проблемы не в наших отношениях друг с другом, но каждого с самим собой. Имярек сам себе не доверяет, но не боится себя. Я себе доверяю, хотя и боюсь себя.

Корень этой проблемы -- в наших отношениях с Богом. Я доверяю Богу и не боюсь его. Имярек боится Бога, но не доверяет ему.

Меня утешает мысль, что Бог меня накажет. Имярек боится, что Бог его накажет. Поэтому я стремлюсь приблизить свои наказания, а Имярек -- отсрочить. В этом на самом деле состоит разница между нами.

Ад для Имярека состоит в том, что будет очень больно, на этом свете или на том. Ад для меня состоит в том, что я увижу, с этого света или с того, кошмары на земле, которые я должен был предотвратить, но не справился.

Я доверяю Богу и верю, что все будет хорошо. Имярек неспособен довериться Богу и боится, что дело кончится плохо.

(Вот, теперь у меня получился по-настоящему шизофренический постинг. Поди разбери, что все это значит.)

К предпредыдущему

Между тем, без малого двадцать лет назад, когда я начал размышлять об этом, мне вовсе не казалось, что Имярек боится меня. Тогда я думал, что Имярек видит во мне лакомый кусок добычи, который вот же он -- протяни руку и возьми, но только что-то раз за разом ускользает.

Говорят, юность жестока. Пожалуй. Пожалуй, что даже и несправедлива. Что ж, если так, то выходит, что юношеская жестокость к врагу смешна и беззуба, а по-настоящему опасным оружием является зрелая безжалостность к себе. В шахматах жизни, из всех стратегий сильнейшая та, при который ты принуждаешь противника поставить мат тебе -- и его уносят с инфарктом от доски.