Научно-эстетическое

Моим идеалом в математике являются глубина и ясность непривычных, неожиданных идей. Мне хотелось бы научить людей удивляться, признавать, что они всю жизнь не замечали самых простых и важных, фундаментальных вещей. Это подразумевает расчет на аудиторию, способную отличить глубокое от мелкого, проясняющее от запутывающего, главное от третьестепенного, и -- что важнее всего -- незнакомую истину от наглой бессмыслицы.

Если аудитория современных математиков неспособна на все это, она прекратит свое существование -- не моими, нет, совсем других людей усилиями, но таки прекратит. Но мы еще поборемся.

Некоторые мои работы при этом могут быть очень сложно навороченными, но это другой вопрос. Время созревания по-настоящему важного научного исследования в математике исчисляется не годами -- десятилетиями. Оно может также превышать время жизни одного человека. Чтобы спуститься в новую долину, надо перевалить через хребет.

Отчего и почему

- Почему я (насколько можно предположить, навсегда) уехал из США летом 1999 года? -- Потому, что судебное слушание в Бельмонте в июле 1998 стало пиком моей американской карьеры в политическом/общечеловеческом смысле, а открытие производных категорий второго рода в марте-апреле 1999 в Принстоне -- в математическом. Дальше от этой точки невозможно было двигаться вверх, только вниз. А вниз двигаться незачем.

- Почему я (насколько можно предположить, навсегда) уехал из Москвы весной 2014 года? -- Потому, что сделанные заявления по поводу закона против сирот и потом русско-украинской ситуации стали пиком моей московской карьеры в политическом/общечеловеческом смысле, книги и статьи 2010-11 годов и препринт про контрагерентные копучки -- в математическом, а отвергнутая докторская -- в академическом смысле. Дальше от этой точки невозможно было двигаться вверх, только вниз. А вниз двигаться незачем.

Об жизнь

Все какое-то вязкое и склеротическое, ничего ни во что не перетекает, и ничего ни от чего не помогает.

Это называется -- социализм. В мире капитализма множество проблем можно решить за десятидолларовую бумажку, или за сотню долларов, или за десять тысяч. За сто тысяч или миллион можно решить практически любую проблему, если она вообще разрешима технически и этически. В мире социализма, чтобы твои проблемы решались, нужно быть каким-то номенклатуром ЦК или собутыльником личного врача Брежнева. На худой конец, миллиардером.

Единственная сфера, в которой что-то во что-то перетекает -- это моя научная работа. Именно поэтому я только ею одной и занимаюсь, все остальные заботы и аспекты сведя к минимуму и, по возможности, игнорируя. Но если какой-нибудь механизм, в силу которого мои научные достижения как-то разрешали бы мои бытовые или иные проблемы, вдруг и впрямь существует, то я ничего не знаю о том, как он работает.

Допустим, математики в Праге и Брно очень-очень захотели бы мне помочь. Что они могут для меня сделать? Непонятно. Допустим, даже не в Чехии, а, я не знаю, в Италии. Какие предложения я хотел бы, в идеале, от них услышать? Неизвестно. Как моя международная научная репутация влияет или может повлиять на мое положение в Израиле? Спросите меня что-нибудь полегче. Где и кем я вообще хотел бы работать в Израиле? в мире? Нет, не могу себе представить.

Ярким примером и символом этого тупика стала визовая проблема. Визу мне либо дадут, либо не дадут. А если в этот раз дадут -- то в следующий либо дадут, либо не дадут. Вероятность, как с тем динозавром, 50%. От чего это зависит -- непонятно. Что можно по этому поводу сделать -- неизвестно.

Если я завтра докажу гипотезу Римана, многие мои проблемы окажутся очень легко разрешимыми. Это, примерно, как стать в одночасье миллиардером. Но намного менее вероятно. Если завтра в мире отменят социализм и установят капитализм, многие мои проблемы перейдут в несопоставимо более осмысленную плоскость. Это, примерно, как выйти из тюрьмы на волю. Но намного менее реалистично.

Я не вижу выхода и не знаю, чего я хочу. Да будет воля Твоя.