![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
posicбыла систематическая переоценка окружающей среды.
Разослав письмо "сейчас я подниму очень высокую волну" (когда там? 4 июня, что ли?) 1998, я подумал и решил, что поскольку в число адресатов включен Каждан, за мной по следу сейчас побежит могущественная тайная организация (так что оставаться во всем известной съемной комнате у гарвардской секретарши Донны ни в коем случае нельзя, а надо в ближайшие несколько дней быстро непредсказуемо перемещаться в направлениях, каждый раз произвольно выбираемых из головы на основе минутных впечатлений органов чувств, в первую очередь зрительных и мелодических, наверное -- почему-то я был убежден, что эмулировать мой взгляд не сможет никакой противник, это было такое базовое предположение фундаментальное).
Оказавшись через несколько недель под угрозой принудительного лечения в психушке в Бельмонте, я был вполне убежден, что умные люди из ЦРУ и ФБР видят сейчас своей сверхзадачей мое спасение и готовы сделать все, что смогут, но сами по себе совершенно бессильны против самодовольной тупости психиатров.
В июле 2002 я писал в интернет из компьютерной комнаты математического факультета в Стокгольме, живя вдвоем с женой в крохотной квартирке-студио, над пространством которой доминировал огромный телевизор (который жена так любила смотреть). В круговой башне "винегрета" (Wenner-Gren Center) было, конечно, немало комфортабельных квартир, но ситуация в рентконтрольной Швеции beeing what it was, в очередь вставать надо было за год, а лучше за три.
Человек, неспособный на фоне первой в жизни публичной политической дискуссии (об арабо-израильский конфликт в ГКВИ, натурально) и невесты в Ереване доехать за полгода из своего Бюра до Келлера в Париже, вставать в очереди на год вперед в Стокгольме был неспособен вдвойне. Я ухитрился даже отказаться от предложения Руса подать в нужный момент заявку на продление гранта шведской академии, не сумев правильно вычесть текущий октябрь 2000-01 года из предстоящего декабря 01-2002.
В результате главной угрозой моему существованию мне виделось, что кто-то вставит проводочек, нажмет удаленно на кнопочку, и телевизор, включившись, громко заорет ахинею посреди ночи. Почему-то я был убежден, что в тогдашнем состоянии мой рассудок сломался бы от этого сразу и навсегда. Обращения мои к горничной на ресепшион с просьбой забрать телевизор отвергались (типа, такая опция у нас не предусмотрена). В конце концов я решил, что лучше всего просто выкинуть телевизор в окошко (I will make you pay for that. And you will not get a new one. -- О! ура. Как легко, оказывается, добиться, чего тебе нужно.)
Но поскольку списать выкинутый в окошко телевизор на фоне безумств жж-шной дискуссии ("Но научил их этому не Арнольд, а КТО-ТО ДРУГОЙ!" -- много лет спустя Зульфида на упомянутое вскользь имя Арнольда с внезапно расширившимися глазами отвечала мне, что не забудет его никогда в жизни) автоматически по ведомству материального ущерба представлялось затруднительным, ничего не оставалось, как взять ситуацию под свой контроль, продолжив выкидывание телевизора полномасштабной, практически нескрываемо имитированно разыгранной, что называется, brutal drama of madness, по итогам которой я торжественно протянул руки полицейскому для наручников и попросил затянуть их до предела, а то как-то болтается, после чего пораженный, надо думать, в самое сердце Йорген Бакелин еще более торжественно обнял меня, прямо в наручниках и при полицейском, на прощание.
Моим же сильнейшим впечатлением от эпизода стало меняющееся на глазах, прямо оплывающее лицо случайно попавшегося в общей комнате математического департамента несчастного шведа, в ужасе и смятении медленно следовавшего прямо передо мной кругом комнаты к телефону в углу, чтобы звонить в полицию. (Да? Полиция? Почему полиция? Ээ... я думал, мне сейчас скажут -- да ладно, ладно, не переживай, ну что ты прямо так изображаешь весь из себя решительно-драматически в подчеркнуто условно-теоретической модальности неизвестно о чем, ну тоже нам, новости -- тебе нужно что-то? что мы можем для тебя сделать, чтоб ты не переживал?)
В психушке разумно сочли, что разводить канитель ни к чему, принудили меня, после ряда маневров вокруг и около, позволить сделать себе (недельный? двухнедельный? были уже тогда двухнедельные?) укол так до сих пор и не знаю, какого нейролептика, и отправили восвояси, верно предупредив Зульфиду, что в пределах ближайших нескольких лет она еще раз будет иметь все это развлечение.
Нейролептик, кстати, если так подумать, мог быть галоперидолом (который только в России используется в больших регулярных дозах как средство многомесячного/многолетнего истязания несчастных узников, а на Западе это незаменимое psychiatric emergency medication (по крайней мере, привязанному к матрасу в Бельмонте мне кололи, именно, как это, Haldol (как подтвердил мне на следующий день сам Флорес, а потом я и в medical record, наверное, видел) от чего я просто немедленно заснул и проспал несколько часов)). Как я помню с тех пор и понимаю сейчас, оно было тогда, наверное, в самый раз (к концу августа в Стокгольме мне явно лучше стало).
(Продолжение следует.)
Разослав письмо "сейчас я подниму очень высокую волну" (когда там? 4 июня, что ли?) 1998, я подумал и решил, что поскольку в число адресатов включен Каждан, за мной по следу сейчас побежит могущественная тайная организация (так что оставаться во всем известной съемной комнате у гарвардской секретарши Донны ни в коем случае нельзя, а надо в ближайшие несколько дней быстро непредсказуемо перемещаться в направлениях, каждый раз произвольно выбираемых из головы на основе минутных впечатлений органов чувств, в первую очередь зрительных и мелодических, наверное -- почему-то я был убежден, что эмулировать мой взгляд не сможет никакой противник, это было такое базовое предположение фундаментальное).
Оказавшись через несколько недель под угрозой принудительного лечения в психушке в Бельмонте, я был вполне убежден, что умные люди из ЦРУ и ФБР видят сейчас своей сверхзадачей мое спасение и готовы сделать все, что смогут, но сами по себе совершенно бессильны против самодовольной тупости психиатров.
В июле 2002 я писал в интернет из компьютерной комнаты математического факультета в Стокгольме, живя вдвоем с женой в крохотной квартирке-студио, над пространством которой доминировал огромный телевизор (который жена так любила смотреть). В круговой башне "винегрета" (Wenner-Gren Center) было, конечно, немало комфортабельных квартир, но ситуация в рентконтрольной Швеции beeing what it was, в очередь вставать надо было за год, а лучше за три.
Человек, неспособный на фоне первой в жизни публичной политической дискуссии (об арабо-израильский конфликт в ГКВИ, натурально) и невесты в Ереване доехать за полгода из своего Бюра до Келлера в Париже, вставать в очереди на год вперед в Стокгольме был неспособен вдвойне. Я ухитрился даже отказаться от предложения Руса подать в нужный момент заявку на продление гранта шведской академии, не сумев правильно вычесть текущий октябрь 2000-01 года из предстоящего декабря 01-2002.
В результате главной угрозой моему существованию мне виделось, что кто-то вставит проводочек, нажмет удаленно на кнопочку, и телевизор, включившись, громко заорет ахинею посреди ночи. Почему-то я был убежден, что в тогдашнем состоянии мой рассудок сломался бы от этого сразу и навсегда. Обращения мои к горничной на ресепшион с просьбой забрать телевизор отвергались (типа, такая опция у нас не предусмотрена). В конце концов я решил, что лучше всего просто выкинуть телевизор в окошко (I will make you pay for that. And you will not get a new one. -- О! ура. Как легко, оказывается, добиться, чего тебе нужно.)
Но поскольку списать выкинутый в окошко телевизор на фоне безумств жж-шной дискуссии ("Но научил их этому не Арнольд, а КТО-ТО ДРУГОЙ!" -- много лет спустя Зульфида на упомянутое вскользь имя Арнольда с внезапно расширившимися глазами отвечала мне, что не забудет его никогда в жизни) автоматически по ведомству материального ущерба представлялось затруднительным, ничего не оставалось, как взять ситуацию под свой контроль, продолжив выкидывание телевизора полномасштабной, практически нескрываемо имитированно разыгранной, что называется, brutal drama of madness, по итогам которой я торжественно протянул руки полицейскому для наручников и попросил затянуть их до предела, а то как-то болтается, после чего пораженный, надо думать, в самое сердце Йорген Бакелин еще более торжественно обнял меня, прямо в наручниках и при полицейском, на прощание.
Моим же сильнейшим впечатлением от эпизода стало меняющееся на глазах, прямо оплывающее лицо случайно попавшегося в общей комнате математического департамента несчастного шведа, в ужасе и смятении медленно следовавшего прямо передо мной кругом комнаты к телефону в углу, чтобы звонить в полицию. (Да? Полиция? Почему полиция? Ээ... я думал, мне сейчас скажут -- да ладно, ладно, не переживай, ну что ты прямо так изображаешь весь из себя решительно-драматически в подчеркнуто условно-теоретической модальности неизвестно о чем, ну тоже нам, новости -- тебе нужно что-то? что мы можем для тебя сделать, чтоб ты не переживал?)
В психушке разумно сочли, что разводить канитель ни к чему, принудили меня, после ряда маневров вокруг и около, позволить сделать себе (недельный? двухнедельный? были уже тогда двухнедельные?) укол так до сих пор и не знаю, какого нейролептика, и отправили восвояси, верно предупредив Зульфиду, что в пределах ближайших нескольких лет она еще раз будет иметь все это развлечение.
Нейролептик, кстати, если так подумать, мог быть галоперидолом (который только в России используется в больших регулярных дозах как средство многомесячного/многолетнего истязания несчастных узников, а на Западе это незаменимое psychiatric emergency medication (по крайней мере, привязанному к матрасу в Бельмонте мне кололи, именно, как это, Haldol (как подтвердил мне на следующий день сам Флорес, а потом я и в medical record, наверное, видел) от чего я просто немедленно заснул и проспал несколько часов)). Как я помню с тех пор и понимаю сейчас, оно было тогда, наверное, в самый раз (к концу августа в Стокгольме мне явно лучше стало).
(Продолжение следует.)
