![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
posicРазумеется, постановка вопроса класса "Что нужно современному миру" в противопоставлении тематике собственной научной работы характерна для людей, завершающих или завершивших научную карьеру. Ни на что, кроме утраты говорящим интереса к своей науке, она сама по себе не указывает -- в конце концов, трудновато всерьез утверждать, что "современный мир" в 2012 году нуждался в контрагерентных копучках намного больше, чем в 2014. Мир в любом случае был и остается местом, заинтересованным в собственном спасении в еще даже меньшей степени, чем в копучках. Не мир, но взгляд наблюдателя оказывается в таких случаях изменившимся -- нередко, конечно, в результате изменения его личного, наблюдателя, положения в мире. Ср. напр. http://posic.livejournal.com/878741.html?thread=4177045#t4177045
Одна из моих проблем в том, что следствием моей мировоззренческой и вытекающей из нее социальной изоляции в моей научной области стала утрата статусных ориентиров и ориентиров на рынке труда. Символом этого стала ситуация с российской докторской степенью, которая то ли у меня есть, то ли ее нет; и с серией отказов из журналов, свидетельствующей то ли об отказе в признании, то ли о жанровом несоответствии текстов, то ли об упадке научно-издательского бизнеса. Человек, не нуждавшийся во внешней оценке своих результатов как руководстве к действию в научной работе, оставил себя лишившимся заодно и информации о такой оценке для целей принятия карьерных решений. Отсюда фиксация на мусорных источниках вроде индексов цитируемости -- не столько поиск под фонарем, сколько попытки слепого исследовать слона на ощупь. Отсюда и нынешняя заноза со статьей, зависшей без ответа в ANT.
В результате переговоры о трудоустройстве приобретают, действительно, анекдотический характер, когда одной ногой я ищу позиции в Ариэле, другой ссылаюсь на предполагаемый прецедент особого статуса Й.Б. в Тель-Авиве, а на крайний случай всегда готов пойти работать дворником или на пляж. Кому объяснишь, что целеполагание, стоящее за этим поведением, имеет направленность чисто негативную? Там, где до 11 сентября сего года главной целью было избежать ШИЗО и сульфазина, с 12 числа таковой стало избежание предательства идеалов юности и последних московских лет. Отсюда специфический паттерн повседневного поведения и предпочтения рисков, когда чиновница в МВД удивляется, как хорошо я подготовился к аппойнтменту, принеся все мыслимые документы, а через неделю я сам удивляюсь, как корпус минивэна прошел в нескольких сантиметрах от моего лица, задев только руку.
Кто и что бы ни говорил, никакой сколько-нибудь определенной позитивной перспективы жизни в среднесрочном интервале у меня нет (в долгосрочном, ее никогда не было). Ошибкой было бы думать, что я хотел бы ее иметь. Реально беспокоящей меня проблемой является не строительство перспективы, а отражение угроз. Другое дело, что это связанные между собой вещи: в роли источников новых угроз теперь выступают лица, мотивированные проблемой моей перспективы и своей ответственности за ее существование или формирование.
Это возвращает нас к проблематике необходимости найти клеточку в табличке vs. заинтересованности в том, что я реально умею делать. Восходящей отчасти к моему собственному конфронтационному подходу к разрешению разногласий с математическим сообществом в последние годы (мотивированному, в свою очередь, утратой доверия к их добросовестности, по моим критериям). Мне интересна математика, или была интересна до недавних пор; математикам интересны их теньюрированные позиции, звания-регалии и оклады жалования. Общей платформы не просматривается, и трудно сказать, что тут можно сделать. Неконфронтационной общей платформы, в любом случае.
От другой части -- есть разница между проблемами абсорбции еврея-математика и поиска места для коллеги-математика. Может быть, кто-то предпочел бы, чтобы я не приезжал, но раз уж я здесь, ему, как и всем вокруг, приходится по этому поводу что-то делать. У кого-то другого мог бы быть конкретный проект, в сколь угодно узком или широком смысле слова, которому он усматривал бы пользу от моего участия. Наконец, таким проектом может оказаться Израиль в целом, как страна, которая хочет, чтобы в нее приезжали жить евреи вообще и еврейские ученые в частности. Наверное, чтобы присоединиться к этому проекту в таком виде, мне нужно было бы лучше понимать, в чем он состоит и как работает.
Возвращаясь к тому, кто и что говорит: пару дней назад мне звонил (как он это делает периодически) тель-авивский вероятностник Б.Ц., друг семьи моих родителей. По его словам, со слов тель-авивского аналитика M.C., последнему кто-то сказал, что я "большой человек в алгебре" (ужасно интересно, кто это был и что это значит), и что авторитетно высказаться на эту тему могли бы Й.Б. или Д.К. (это я, конечно, знал задолго до моего нынешнего приезда в Израиль). На этом уровне информированности о моем взаимном состоянии с местным рынком труда, немало времени еще пройдет, пока моя изначальная гипотеза, что я никому не нужен здесь как математик, будет сколько-нибудь убедительно подтверждена, не говоря уже, опровергнута.
Одна из моих проблем в том, что следствием моей мировоззренческой и вытекающей из нее социальной изоляции в моей научной области стала утрата статусных ориентиров и ориентиров на рынке труда. Символом этого стала ситуация с российской докторской степенью, которая то ли у меня есть, то ли ее нет; и с серией отказов из журналов, свидетельствующей то ли об отказе в признании, то ли о жанровом несоответствии текстов, то ли об упадке научно-издательского бизнеса. Человек, не нуждавшийся во внешней оценке своих результатов как руководстве к действию в научной работе, оставил себя лишившимся заодно и информации о такой оценке для целей принятия карьерных решений. Отсюда фиксация на мусорных источниках вроде индексов цитируемости -- не столько поиск под фонарем, сколько попытки слепого исследовать слона на ощупь. Отсюда и нынешняя заноза со статьей, зависшей без ответа в ANT.
В результате переговоры о трудоустройстве приобретают, действительно, анекдотический характер, когда одной ногой я ищу позиции в Ариэле, другой ссылаюсь на предполагаемый прецедент особого статуса Й.Б. в Тель-Авиве, а на крайний случай всегда готов пойти работать дворником или на пляж. Кому объяснишь, что целеполагание, стоящее за этим поведением, имеет направленность чисто негативную? Там, где до 11 сентября сего года главной целью было избежать ШИЗО и сульфазина, с 12 числа таковой стало избежание предательства идеалов юности и последних московских лет. Отсюда специфический паттерн повседневного поведения и предпочтения рисков, когда чиновница в МВД удивляется, как хорошо я подготовился к аппойнтменту, принеся все мыслимые документы, а через неделю я сам удивляюсь, как корпус минивэна прошел в нескольких сантиметрах от моего лица, задев только руку.
Кто и что бы ни говорил, никакой сколько-нибудь определенной позитивной перспективы жизни в среднесрочном интервале у меня нет (в долгосрочном, ее никогда не было). Ошибкой было бы думать, что я хотел бы ее иметь. Реально беспокоящей меня проблемой является не строительство перспективы, а отражение угроз. Другое дело, что это связанные между собой вещи: в роли источников новых угроз теперь выступают лица, мотивированные проблемой моей перспективы и своей ответственности за ее существование или формирование.
Это возвращает нас к проблематике необходимости найти клеточку в табличке vs. заинтересованности в том, что я реально умею делать. Восходящей отчасти к моему собственному конфронтационному подходу к разрешению разногласий с математическим сообществом в последние годы (мотивированному, в свою очередь, утратой доверия к их добросовестности, по моим критериям). Мне интересна математика, или была интересна до недавних пор; математикам интересны их теньюрированные позиции, звания-регалии и оклады жалования. Общей платформы не просматривается, и трудно сказать, что тут можно сделать. Неконфронтационной общей платформы, в любом случае.
От другой части -- есть разница между проблемами абсорбции еврея-математика и поиска места для коллеги-математика. Может быть, кто-то предпочел бы, чтобы я не приезжал, но раз уж я здесь, ему, как и всем вокруг, приходится по этому поводу что-то делать. У кого-то другого мог бы быть конкретный проект, в сколь угодно узком или широком смысле слова, которому он усматривал бы пользу от моего участия. Наконец, таким проектом может оказаться Израиль в целом, как страна, которая хочет, чтобы в нее приезжали жить евреи вообще и еврейские ученые в частности. Наверное, чтобы присоединиться к этому проекту в таком виде, мне нужно было бы лучше понимать, в чем он состоит и как работает.
Возвращаясь к тому, кто и что говорит: пару дней назад мне звонил (как он это делает периодически) тель-авивский вероятностник Б.Ц., друг семьи моих родителей. По его словам, со слов тель-авивского аналитика M.C., последнему кто-то сказал, что я "большой человек в алгебре" (ужасно интересно, кто это был и что это значит), и что авторитетно высказаться на эту тему могли бы Й.Б. или Д.К. (это я, конечно, знал задолго до моего нынешнего приезда в Израиль). На этом уровне информированности о моем взаимном состоянии с местным рынком труда, немало времени еще пройдет, пока моя изначальная гипотеза, что я никому не нужен здесь как математик, будет сколько-нибудь убедительно подтверждена, не говоря уже, опровергнута.
