Мечты-мечты - I
Aug. 25th, 2014 12:44 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
posic0. Заниматься тем, в чем не вижу смысла, я не могу. На самом деле, я практически не могу заниматься даже и тем, в чем рассудком нахожу некоторый смысл, но что не увлекает меня по-настоящему.
1. Чисто исследовательскую (без преподавания) постоянную/долгосрочную научную позицию мне никто не предложит, думаю, ни в какой обозримой перспективе. Оно, наверное, и не нужно.
1а. Возможным исключением была бы какая-нибудь экзотическая израильская стипендия/позиция для новых репатриантов (об этом я пока никаких деталей толком не знаю, так что думать на эту тему можно повременить). Можно также просто потянуть немного время, переезжая с места на место в качестве кратко/среднесрочного научного визитора (но в итоге придется что-то решать).
1б. Разумно привлекательным представлялось бы заниматься наукой параллельно с небольшой преподавательской нагрузкой, состоящей из курсов, читаемых заинтересованной аудитории, с большой долей курсов высокого уровня и научного общения с сильными студентами.
2. Это как раз то, что я имел в Вышке, только нагрузка была поначалу вдвое больше, грубо говоря, чем я мог бы долгосрочно выдерживать, а под конец и вчетверо. Вкупе с очевидной неустойчивостью и неблагоприятным прогнозом развития ситуации в России, это предопределило осознание моего положения в Москве как не имеющего долгосрочной перспективы (что, стимулируя стремление успеть использовать последние уходящие возможности, способствовало накоплению усталости, еще больше ограничивая горизонт).
2а. Последние год-полтора моей московской жизни стали яркой иллюстрацией двух тезисов: поскольку человеческий контингент научных и образовательных учреждений в целом таков, каков он есть и каким мы его знаем, ухудшение общей окружающей обстановки влечет за собой ухудшение качества внутреннего управления с легкостью необыкновенной, во-первых. И нет никаких гарантий ничего, помимо спроса на рынке труда и конкуренции работодателей за работников, во-вторых.
3. Образовательных учреждений, подобных вышкинскому матфаку, в мире нет вообще или есть считанные единицы (Оксфорд или Кембридж иногда называют, что ли). Остальные, насколько можно предположить, существенно хуже (по параметрам п. 1б, см. также 3б). А если исключить короткий список тех, которые считаются в мире/своих странах самыми лучшими университетами, так наверное, и очень намного хуже.
3а. Практически, речь может идти не об общих правилах и порядке организации работы в том или ином заведении, а о том, чем и на каких условиях там могут предложить заниматься лично мне. Опять-таки, ухудшение ситуации в Москве в целом и у нас на факультете в частности сказалось на разных людях очень неравномерно. Кто-то и не заметил ничего, но по мне прошлось очень чувствительно. Ср. п. 2а(2).
3б. При этом я учился в Москве, неформально преподавал там в разные годы, и вообще там и вкусы мои сформировались, и среда привычная, и как бы все знали меня всегда. Не такой простой вопрос, помогает это или мешает, но в первом приближении, конечно, помогает. Хотя дальше там может быть более сложная траектория (скажем, понимают ли теперь в Москве, что неправильно оценивали мою ситуацию по п. 2а(2)?)
4. Сухой остаток из вышеперечисленного тот, что никакая разумно привлекательная научно-преподавательская работа мне не светит, вероятно, по крайней мере, до тех пор, пока моя международная научная репутация не вырастет на добрый порядок-два.
4а. Обсуждения этих вопросов с израильскими математиками были, почти без исключений, полноценно ужасны (и способны подкрепить выводы куда посильнее сформулированного в п. 4).
4б. Видимо, важным элементом вырисовывающегося уравнения является всеобщая страсть научных работников мира к юридически гарантированным постоянным позициям. В Израиле (а может быть, и в ряде других социалистических стран вроде Франции и т.д.) эту страсть разделяют и широкие слои населения за пределами академии. Страсть эта вросла в плоть институциональной конструкции научно-образовательной отрасли, сформировав и стимулы, и законы, и обычаи.
4в. К сожалению, я не нахожу абсолютно ничего привлекательного в идее теньюра, или, как здесь говорят, квиюта (в силу, например, причин, изложенных в п. 0 и 2а). Именно эта идея, между тем, в значительной степени определяет привлекательность академических позиций для широких масс граждан, на них претендующих, побуждая их соглашаться заниматься не слишком интересной деятельностью (далекой, например, от п. 1б) за не самую убедительную монетарную компенсацию.
5. Время, за которое моя всемирная слава достигнет уровня, на котором мне захотят предложить научно-преподавательскую работу, похожую на п. 1б), можно осторожно оценить, как что-то между десятью годами и бесконечностью, и уж всяко не раньше, чем лет через пять. К тому времени мне будет, как минимум, за 45, а вероятнее, так и хорошо за 50.
5а. Последний фактор будет автоматически минимизировать чье-либо желание предлагать мне работу, с которой через 5-10 лет я все равно уйду на пенсию если не по возрасту, то по состоянию здоровья.
5б. В то же время, я действительно чувствую усталость и разочарование. Мне кажется, что я уже в основном сделал то, что мог и хотел сделать в математике лично сам, аутичным, так сказать, по преимуществу, образом. Я думаю, что даже самый интровертированный чистый ученый с годами естественным образом становится склонен больше взаимодействовать с людьми, а с отвлеченными феноменами своего внутреннего мира -- меньше, чем когда-то в юности. Это закономерно присуще смертному человеку.
5в. При этом сформировавшаяся у меня оценка современных мне математиков как людей и как математиков находится на очень невысоком уровне. Я не уверен, что меня вполне привлекает идея провести среди этой и им подобной публики оставшуюся часть моей продуктивной жизни.
1. Чисто исследовательскую (без преподавания) постоянную/долгосрочную научную позицию мне никто не предложит, думаю, ни в какой обозримой перспективе. Оно, наверное, и не нужно.
1а. Возможным исключением была бы какая-нибудь экзотическая израильская стипендия/позиция для новых репатриантов (об этом я пока никаких деталей толком не знаю, так что думать на эту тему можно повременить). Можно также просто потянуть немного время, переезжая с места на место в качестве кратко/среднесрочного научного визитора (но в итоге придется что-то решать).
1б. Разумно привлекательным представлялось бы заниматься наукой параллельно с небольшой преподавательской нагрузкой, состоящей из курсов, читаемых заинтересованной аудитории, с большой долей курсов высокого уровня и научного общения с сильными студентами.
2. Это как раз то, что я имел в Вышке, только нагрузка была поначалу вдвое больше, грубо говоря, чем я мог бы долгосрочно выдерживать, а под конец и вчетверо. Вкупе с очевидной неустойчивостью и неблагоприятным прогнозом развития ситуации в России, это предопределило осознание моего положения в Москве как не имеющего долгосрочной перспективы (что, стимулируя стремление успеть использовать последние уходящие возможности, способствовало накоплению усталости, еще больше ограничивая горизонт).
2а. Последние год-полтора моей московской жизни стали яркой иллюстрацией двух тезисов: поскольку человеческий контингент научных и образовательных учреждений в целом таков, каков он есть и каким мы его знаем, ухудшение общей окружающей обстановки влечет за собой ухудшение качества внутреннего управления с легкостью необыкновенной, во-первых. И нет никаких гарантий ничего, помимо спроса на рынке труда и конкуренции работодателей за работников, во-вторых.
3. Образовательных учреждений, подобных вышкинскому матфаку, в мире нет вообще или есть считанные единицы (Оксфорд или Кембридж иногда называют, что ли). Остальные, насколько можно предположить, существенно хуже (по параметрам п. 1б, см. также 3б). А если исключить короткий список тех, которые считаются в мире/своих странах самыми лучшими университетами, так наверное, и очень намного хуже.
3а. Практически, речь может идти не об общих правилах и порядке организации работы в том или ином заведении, а о том, чем и на каких условиях там могут предложить заниматься лично мне. Опять-таки, ухудшение ситуации в Москве в целом и у нас на факультете в частности сказалось на разных людях очень неравномерно. Кто-то и не заметил ничего, но по мне прошлось очень чувствительно. Ср. п. 2а(2).
3б. При этом я учился в Москве, неформально преподавал там в разные годы, и вообще там и вкусы мои сформировались, и среда привычная, и как бы все знали меня всегда. Не такой простой вопрос, помогает это или мешает, но в первом приближении, конечно, помогает. Хотя дальше там может быть более сложная траектория (скажем, понимают ли теперь в Москве, что неправильно оценивали мою ситуацию по п. 2а(2)?)
4. Сухой остаток из вышеперечисленного тот, что никакая разумно привлекательная научно-преподавательская работа мне не светит, вероятно, по крайней мере, до тех пор, пока моя международная научная репутация не вырастет на добрый порядок-два.
4а. Обсуждения этих вопросов с израильскими математиками были, почти без исключений, полноценно ужасны (и способны подкрепить выводы куда посильнее сформулированного в п. 4).
4б. Видимо, важным элементом вырисовывающегося уравнения является всеобщая страсть научных работников мира к юридически гарантированным постоянным позициям. В Израиле (а может быть, и в ряде других социалистических стран вроде Франции и т.д.) эту страсть разделяют и широкие слои населения за пределами академии. Страсть эта вросла в плоть институциональной конструкции научно-образовательной отрасли, сформировав и стимулы, и законы, и обычаи.
4в. К сожалению, я не нахожу абсолютно ничего привлекательного в идее теньюра, или, как здесь говорят, квиюта (в силу, например, причин, изложенных в п. 0 и 2а). Именно эта идея, между тем, в значительной степени определяет привлекательность академических позиций для широких масс граждан, на них претендующих, побуждая их соглашаться заниматься не слишком интересной деятельностью (далекой, например, от п. 1б) за не самую убедительную монетарную компенсацию.
5. Время, за которое моя всемирная слава достигнет уровня, на котором мне захотят предложить научно-преподавательскую работу, похожую на п. 1б), можно осторожно оценить, как что-то между десятью годами и бесконечностью, и уж всяко не раньше, чем лет через пять. К тому времени мне будет, как минимум, за 45, а вероятнее, так и хорошо за 50.
5а. Последний фактор будет автоматически минимизировать чье-либо желание предлагать мне работу, с которой через 5-10 лет я все равно уйду на пенсию если не по возрасту, то по состоянию здоровья.
5б. В то же время, я действительно чувствую усталость и разочарование. Мне кажется, что я уже в основном сделал то, что мог и хотел сделать в математике лично сам, аутичным, так сказать, по преимуществу, образом. Я думаю, что даже самый интровертированный чистый ученый с годами естественным образом становится склонен больше взаимодействовать с людьми, а с отвлеченными феноменами своего внутреннего мира -- меньше, чем когда-то в юности. Это закономерно присуще смертному человеку.
5в. При этом сформировавшаяся у меня оценка современных мне математиков как людей и как математиков находится на очень невысоком уровне. Я не уверен, что меня вполне привлекает идея провести среди этой и им подобной публики оставшуюся часть моей продуктивной жизни.
